Я с трудом разлепил веки, голова гудела, как паровой котёл на пределе давления. Во рту было так сухо, будто там переночевал целый полк ратлингов в пыльных сапогах. Первое, что я увидел, это лисье ушко, которое мелко подрагивало в нескольких сантиметрах от моего носа. Так, Лира здесь, это было предсказуемо. Я повернул голову влево, и моё сердце пропустило удар, а потом заколотилось с частотой пулемёта.

Рядом, прижавшись ко мне и положив голову мне на плечо, спала Урсула. Её суровое, обычно непроницаемое лицо во сне было расслабленным и почти детским. Длинные тёмные ресницы отбрасывали тени на высокие скулы, а губы были слегка приоткрыты. Она выглядела… беззащитной. И от этого зрелища мне стало одновременно не по себе и как-то тепло.

«Млять», — это было единственное цензурное слово, которое смог сформулировать мой похмельный мозг.

Что, чёрт возьми, произошло вчера? Я попытался восстановить события. Помню ужин, помню этот коварный «Солнечный мёд». Помню, как мы говорили о войне… а потом? Потом была пустота, чёрная, вязкая дыра в памяти. Как я оказался в своём шатре? И, самое главное, как ОНИ обе оказались в моей постели?

Я осторожно попытался высвободить руку из-под головы Урсулы. Она тут же недовольно засопела и прижалась ко мне ещё крепче, что-то пробормотав во сне. Кажется, что-то про «недосоленный суп». Лира, почувствовав моё движение, тоже проснулась. Она открыла свои хитрющие лисьи глаза, лениво потянулась, и на её губах появилась насмешливая улыбка.

— Доброе утро, наш великий и могучий Железный Вождь, — промурлыкала она. — Покоритель степей, гроза тёмных эльфов и, как выяснилось, двух непокорных женщин.

— Заткнись, Лира, — прохрипел я. — Что. Здесь. Происходит?

Урсула, услышав наши голоса, тоже начала просыпаться. Она открыла глаза, несколько секунд непонимающе смотрела в потолок шатра, а потом её взгляд сфокусировался сначала на мне, а потом на Лире, которая с откровенным любопытством разглядывала её.

И тут до неё дошло. Я никогда не видел, чтобы орчанка краснела, оказывается, они умеют. Причём её смуглая кожа приобрела такой насыщенный бордовый оттенок, что я испугался, как бы у неё не случился апоплексический удар. Она резко села, отбросив от себя покрывало, и только тут осознала, что на ней нет ничего, кроме нескольких стратегически расположенных шрамов. Урсула издала какой-то сдавленный писк, схватила покрывало и закуталась в него так, что торчал только кончик носа.

— Я… я… я не… — лепетала она, глядя на меня огромными, полными ужаса глазами. — Вождь… я не хотела… это… оно само…