И тут меня осенило! Сила Голицына была не в силовом преодолении чужого сигнала, а в чудовищной, нечеловеческой утонченности, с которой он брал под контроль чужое тело. Он не вливал в жертву грубую энергию извне, не «взламывал» систему, как вирус проникая в нее, но лишь слегка, почти незаметно,модулировал уже существующие сигналы, «подсказывая» чужим нервам, что им делать, и они исполняли его волю, думая, что это — приказ их собственного мозга. Импульс, который он использовал, был настолько слаб, настолько близок к естественному фону человеческого тела, что мой примитивный прибор, настроенный на фиксацию грубых аномалий, его просто не видел. Он попросту тонул в шуме!

— Нужна более тонкая настройка, — пробормотал я.

Весь остаток дня ушел на модернизацию. Я добавил к пластине еще три ряда спиралек, на этот раз из тончайшей, почти невидимой глазу проволоки, которую едва смог разглядеть даже я. Каждая новая спираль была рассчитана на микроскопические колебания.

Мы повторили эксперимент. Снова замеры базового фона. А затем…

— Давайте, князь. Снова.

Он снова взял руку парня под контроль. И… есть! В тот самый миг, когда пальцы подопытного начали сжиматься, одна из новых, тончайших спиралек, еле-еле, но заметно покраснела, испуская едва уловимое тепло.

— Попался, — выдохнул я.

На лице Голицына отразилось сложное чувство. Он был рад, что его сила оказалась «слишком тонкой» для моего грубого прибора, но в то же время он понимал, что я все-таки нашел способ ее измерить.

Я посмотрел на свой громоздкий, опутанный проводами аппарат. Прототип работал. Но он был контактным, неуклюжим. Чтобы он стал настоящим оружием, мне нужно было сделать его дистанционным. А это была задача на порядок, на два порядка сложнее. И я пока даже не представлял, как к ней подступиться.

* * *

Пока я сражался с микротоками и аристократической спесью в сырых казематах Инженерного замка, война на улицах Петербурга перешла в новую, затяжную фазу. Отец Иоанн, обретя могущественных покровителей, больше не нуждался в массовых сборищах. Его тактика изменилась: теперь он пытался взять стражу «медного идола» на измор.

Почти каждую ночь район вокруг башни превращался в театр военных действий. Группы его самых ретивых последователей, в основном — озлобленная, потерявшая работу и теперь опьяненная праведным гневом и дешевой водкой беднота с Обводного, устраивали свои подлые вылазки.

Вот под покровом туманной, промозглой ночи десяток фигур в рваных армяках бесшумно скользит по крышам соседних пакгаузов. Они подбираются к тому участку периметра, где тень от трубы литейного завода гуще всего. По команде патлатого верзилы, бывшего грузчика, они разом швыряют в сторону гвардейского патруля град камней и кирпичей, припасенных заранее. Пока солдаты, ругаясь и закрывая головы руками, пытаются понять, откуда летит, двое других метают зажженные бутыли с горючей смесью. Одна разбивается о землю, вторая — ударяется о медную обшивку башни и стекает по ней огненным ручьем, не причиняя вреда, но создавая панику. Начинается суматоха, стрельба в воздух, и под этот шумок нападавшие растворяются в лабиринте крыш.