Я поклонился и, оставив их в состоянии глубокой задумчивости, вышел из кабинета. Шувалов последовал за мной.

— Блестяще, Михаил, — сказал он, когда мы уже были в карете. — Вы только что превратили врагов в контрагентов.

— Я просто показал им, что охранять золотую жилу выгоднее, чем пытаться ее взорвать, — усмехнулся я.

Шахматная доска снова была перевернута. И теперь на моей стороне играли новые, очень сильные фигуры.

* * *

Заседание Святейшего Синода проходило в огромном, отделанном темным дубом зале административного здания на Сенатской площади. Казалось, сам воздух был пропитан здесь вековой пылью догматов.

Седобородые митрополиты в тяжелых, шитых золотом облачениях сидели в высоких креслах с выражением скучающей скорби на лицах. Отца Иоанна ввели без конвоя. Он вошел в своей простой, почти нищенской черной рясе, худой, прямой, и остановился посреди зала. Он был спокоен, не выглядел ни обвиняемым, ни просителем.

Председательствующий митрополит, старик с лицом искушенного царедворца, начал зачитывать обвинения. Голос его был монотонен и скрипуч. Он говорил о порицании святых текстов, о хуле в адрес иерархов церкви, о внесении смуты в умы паствы. Приводил факты, называя конкретные случаи. Он говорил о страшном грехе гордыни. И, наконец, он обвинил его в самом страшном — в намеренном желании расколоть единую православную церковь, напомнив о кровавых ранах, оставленных прошлыми расколами.

— Что вы можете сказать в свое оправдание, отец Иоанн? — закончил он, и в наступившей тишине его вопрос повис, как дамоклов меч.

Иоанн поднял свои ясные, светлые глаза.

— А в чем я должен оправдываться, владыка? — голос его был тих, но он разнесся по всему залу, и в нем не было и тени страха. — В том, что Свет коснулся меня и дал мне силу исцелять, когда вы можете лишь отпевать? В том, что я несу людям живую веру, когда вы предлагаете им лишь мертвую букву?

Он обвел взглядом застывшие, напыщенные лица.

— Вы обвиняете меня в том, что я говорю правду. Вы погрязли в демагогии. Вы обсуждаете каноны, а про Веру забыли. Какая польза от ваших святых текстов, если люди страдают, если дети умирают на руках у матерей, а вы, пастыри, не в силах им помочь? А я — могу. И это значит лишь одно — Господь отметил меня. Он устал от вашего фарисейства.

В зале зашумели. Кто-то вскочил, выкрикивая «Ересь!».

— Вы говорите о расколе, — продолжил Иоанн, и голос его зазвенел. — Но разве не вы его учинили? Вы отгородились от народа стенами этих пышных залов, золотыми окладами, сложными обрядами! Вы забыли, что наш учитель, Иисус Христос, свободно ходил среди простого люда, делил с ними хлеб и горе! Он не заседал в синедрионах, решая, кто достоин спасения! Он шел к грешникам — к блудницам, грабителям, к страждущим — просто спасал!