Но главным моим достижением был… Верхотуров!

Адъютант генерал-губернатора прошел большой путь. В нем не осталось и следа от того растерянного, напуганного аристократа, которого я вытаскивал из летнего леса. За эти шесть месяцев он преобразился. Его природный дар, помноженный на железную волю и мое наставничество, закалился в морозах и трудах, как лучшая дамасская сталь. Он часто посещал стройку, от имени губернатора надзирая за работами, и мы пользовались случаем, чтобы еще и еще раз провести тренировку.

Наши тренировки были жесткими. Раз в неделю мы уходили в зимний, спящий лес, ловили в «резонансный накопитель» какую-нибудь тварь посильнее. Затем, в жарко натопленной избе, я подключал Илью к этому артефакту. Это был мучительный ритуал. Я пропускал через него дозированный поток чужой энергии, насильственно расширяя его внутренний «источник», как кузнец раздувает мехами огонь в горне. Он кричал, его тело билось в конвульсиях, но он терпел. Каждая такая «прокачка» делала его сильнее.

Он уже мог не просто двигать предметы. Он научился летать, поднимая себя в воздух на небольшой металлической пластине под ногами. Неуклюже, невысоко, но это был полет над сугробами, от которого у случайных свидетелей-крестьян волосы вставали дыбом. Мы стали не просто союзниками. Мы стали мастером и учеником. Почти друзьями, спаянными общим делом и общей, смертельно опасной тайной.

Спустившись, я подошел к нему. Илья Васильевич как раз наблюдал за тем, как рабочие крепили первые листы меди на каркасы.

— Попробуй еще раз, — сказал я, и мои слова на морозе как будто превращались в облачко пара.

Обернувшись, он кивнул и закрыл глаза. На расчищенном от снега пятаке внизу лежала огромная, покрытая изморозью медная балка, которую не могли поднять и пятеро рабочих. Именно она и была предметом последних упражнений. Илья вытянул руку. Балка дрогнула. Медленно, с натужным, стонущим скрипом, от которого, казалось, трещал сам морозный воздух, она начала подниматься. Иней посыпался с нее, сверкая на солнце. Дюйм, другой, фут… Она зависла в воздухе, вибрируя и гудя, удерживаемая одной лишь его волей.

— Выше, — скомандовал я.

Пот выступил у него на лбу, мгновенно замерзая крошечными кристалликами. Балка поднялась еще на ярд.

— А теперь… — я показал ему кусок льда, — держи ее, и одновременно раскроши в пыль вот это.

— Как? — прохрипел Верхотуров.

— Металла рядом мало что ли? — усмехнулся я. — Да той же балкой!

И с этими словами подбросил сосульку в воздух.

Он стиснул зубы. Ледышка в воздухе описала дугу и целой шлепнулась на землю, а медная балка, дернувшись в первое мгновение полета сосульки, с оглушительным грохотом, подняв тучу снежной пыли, рухнула вниз.