И вот настал сей яркий миг!
Пронзило тьму копьем надежды!
И путеводная звезда отчетливо видна!
Отныне мы друзья навеки!
И удаляясь прочь бесшумно,
В восторге я шепчу вопрос:
Ну как там белый кролик?
Последние несколько строчек я уже едва слышал — голос удалялся. Затем коридор огласил ликующий смех, заставивший меня вздрогнуть еще раз. И тишина… Паутинные нити ведущие к черепу украшенному зеленым колпаком сами собой распались на мелкие части, что не долетев до пола истаяли в воздухе.
Я остался в одиночестве — если не считать окружающих меня трупов. Распалась и паутинная штора, обнажив нечто гротескное и страшное — гробы безо всякого уважения к усопшим выстроены платформой, под потолком висят человеческие черепа и хребты, тихо покачивающиеся и стучащие о стену позвонками. Скорпионообразный и паукообразный в едином лице соорудил довольно кошмарное логово.
— Отныне мы друзья навек!
Донеслось шепчущее эхо, и я поежился от странного леденящего предчувствия. На что я из-за страха и глупости подписался? На кого я нарвался в безумных катакомбах? С кем подружился?
Опомнившись, бросил панический взгляд на шкалу маны, подался вперед и, читая с бумаги, произнес необходимые слова, должные умиротворить гневный призрачный дух, обитающий в истлевшем теле. Едва я закончил, мертвец дернулся — я затрясся как уже готовый опасть кленовый лист — и снова затих. Я принял это как сигнал и, аккуратно взяв голову под нижнюю челюсть, потянул вверх. С легким противным треском голова отделилась. Никаких тошнотворных визуальных эффектов вроде черной льющей крови не последовало, мертвяк остался смирно висеть, лишенный головы, что лежала у меня на дрожащей ладони.
Какой кошмар… чем я занимаюсь? Головы во тьме собираю…
В два «перехода» по потолку, я добрался до узкого длинного выступа и подобно пугливой ящерице двинулся по нему, цепляясь за стену одной рукой, а в другой продолжая сжимать оторванную голову.
Крутован предупредил особо — проявлять уважение.
И стало быть голову тряпками не накрывать, в мешок не помещать, вниз макушкой не поворачивать, в глаза или в рот ей грязные пальцы не тыкать. Относиться как к крайне почтенной и важной особе, которую я со всем усердием доставляю к месту беседы. Это не предмет. Это личность. Крайне могущественная. Если голова обидится — мне кранты. Лишь бы не уронить теперь! Я ведь себя знаю — голова даже не на пол упадет, а в лужу грязи. И тогда Шмыг дошмыгается…
Мои мысли предельно перегружены загадочной поэтичною личностью и тяжелой головой в зеленом колпаке. Тело двигалось само. Я настолько машинально переставлял ноги, что, честно говоря, сам не заметил как вернулся к темнице Крутована. И очнулся от громкого и удивленного окрика: