— Ладно, — сказал он. — Считай, что ты меня заинтриговала. Давай так: ты задаёшь вопросы, я отвечаю. Если мне надоест — я ухожу. Если ты поймёшь, что это безнадёжно — уходишь ты. Идёт?

— Идёт, — кивнула Анна. — Какие женщины вам нравятся?

— Красивые, — ответил он мгновенно. — Умные, но не занудные. С чувством юмора. Без тараканов в голове.

— Что значит «без тараканов»?

— Ну, знаете, — он махнул рукой, — есть женщины, которые всё усложняют. Я не позвонил — драма. Я задержался на работе — изменяет. Я купил подарок — не угадал с цветом. Бесит. Я хочу, чтобы женщина была лёгкой.

— Лёгкой? — переспросила Анна. — Как пушинка?

— Как минимум.

— И как долго, по-вашему, женщина может оставаться лёгкой, если она вкладывает в отношения свои чувства, время, заботу, а вы не вкладываете ничего, кроме подарков и редких звонков?

Дмитрий прищурился.

— Откуда вы знаете, что я не вкладываю?

— Вы сами сказали: «я хочу, чтобы женщина была лёгкой». Лёгкой бывает та, которой не больно. А если ей не больно — значит, вы ей не дорожите. Дорожить — это когда боишься потерять. Когда переживаешь. Когда звонишь не потому, что удобно, а потому что скучаешь. А это уже не «лёгкость». Это отношения.

Он молчал. Долго. Достаточно долго, чтобы Анна начала жалеть о своей резкости. Она снова перегнула палку. Снова не сдержалась. Он сейчас встанет и уйдёт, и тогда — прощай, операция для Шустрика.

— Вы интересная, — сказал он наконец. — Я ожидал, что вы будете подлизываться. Говорить, какой я замечательный, и как легко мне найти невесту. А вы наезжаете. Зачем?

— Потому что если я не скажу правду, вы не станете меня слушать. А мне нужно, чтобы вы меня слушали.

— Зачем вам это? Деньги?

— Деньги, — честно ответила Анна. — Но не только. Мне важно доводить дела до конца. Если уж браться — то делать хорошо.

— Папе вы тоже так прямо говорите?

— Папа ваш платит мне за результат. А вы — тот самый результат. Если я вас потеряю, денег не будет. Поэтому я заинтересована в честном диалоге.

Дмитрий усмехнулся, но кивнул. Потом взял меню, которое принёс официант, и протянул Анне.

— Ешьте, — сказал он. — У вас вид, будто вы не ели три дня.

Она хотела отказаться. Гордость внутри завопила: «Не бери у него ничего, он мажор, он смотрит на тебя свысока, он думает, что ты нищая и тебя можно купить за тарелку пасты». Но организм предательски заурчал. Она действительно не ела нормально с пятницы — вчера был только хлеб с чаем, позавчера — макароны без ничего. И запах еды, доносившийся из соседнего зала, ударил в голову, как наркотик.

— Салат «Цезарь», пожалуйста, — сказала она официанту.