Нагрузившись добычей, насколько позволяли силы и наши кустарные наплечные мешки, мы двинулись в обратный путь.

Дорога наверх оказалась труднее чем вниз. Крысы, похоже, не собирались так просто сдаваться и несколько раз атаковали нас из темноты, но теперь мы были настороже и отбивали их атаки с минимальными усилиями.

Мы снова проходили через залы, освещённые фосфоресцирующими грибами, и Эрик не упускал случая остановиться и перерисовать в свой блокнот особенно интересные настенные надписи или рисунки. Некоторые туннели действительно были красивы в своем мрачном, подземном великолепии, с высокими сводами, украшенными природными кристаллическими образованиями, или стенами, расписанными древними фресками, изображавшими сцены охоты и ритуальных танцев.

Но были и другие участки — тёмные, узкие, с низкими, давящими потолками, где воздух был особенно спёртым и тяжёлым. На стенах таких туннелей мы видели следы древних пожаров, оплавленные камни и отметины, похожие на результат воздействия какой-то разрушительной магии.

— Богиня не всё нам рассказала, — заметил Эрик, когда мы проходили один из таких жутких коридоров. Его голос гулко отдавался от стен. — Похоже, здесь действительно была война, и очень жестокая. Возможно, эти туннели до сих пор отравлены какой-то вражеской магией. Это объясняет и агрессивность местных обитателей. Может, эти крысы и змеи были бы вполне мирными, если бы не это древнее зло, которое до сих пор искажает их природу.

В одном из просторных залов, куда мы свернули, чтобы немного передохнуть, мы увидели еще две статуи. Они были меньше той, что стояла в зале Хранительницы, но не менее искусны. Две женские фигуры, высеченные из светлого, почти белого камня, стояли рядом, держась за руки. Одна из них была опоясана серебряной лентой, другая — золотистой.

— Две луны, — пробормотал Эрик, внимательно их рассматривая. — Серебряная и золотистая. Возможно, это и есть те самые богини, в честь которых названо ущелье и крепость.

Тем временем Мейнарду становилось хуже.

Рана на ноге воспалилась, немец дал её осмотреть, кожа вокруг нее покраснела и опухла.

Его бил озноб, несмотря на тёплую одежду и относительное тепло подземных залов. Лицо немца осунулось и покрылось испариной, дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Сил нести его у нас не было, особенно с учётом добычи, которую мы тащили. Мейнард шел сам, стиснув зубы, опираясь на свой меч, как на посох. Видно было, что каждый шаг даётся ему с огромным трудом, но он упрямо отказывался от помощи, лишь отмахиваясь и бормоча что-то про «пустяковую царапину».