«Это ж семки, заговорённые Ульхемом!»

Лори было посетовал на отсутствие мистификатора, который, по словам Виктора, должен был явиться в сон Матери вслед за Лори и разобраться с этой грымзой.

«Да и хер с ним, с этим морочником! — подумал Лори. — Семки у меня, так что сейчас я выкурю эту мерзоту из норы. А уж опосля она ответит на все вопросы».

В комнате потемнело, будто солнце резко упало за горизонт. Мать с прищуром воззрилась на Лори.

— Что у тебя в кармане, юноша?

— Хочу отблагодарить вас за чай, — расплылся в улыбке Лори.

— Ты решил дать мне денег? — нахмурилась Мать. — Даже не вздумай…

— Та ну, — отмахнулся Лори, — какие ещё деньги? Я ж бедный карманник. У меня есть кое-что получше. Его, конечно, на хлеб не намажешь, зато от всей души.

— Заинтриговал…

Лукаво улыбаясь, Лори вытащил сжатую ладонь из кармана, медленно вытянул руку над столом. А когда Мать от нетерпения подалась навстречу, резко швырнул в неё семечки.

— Подавись, тварь!

Семечки ударили старуху в лицо, заскакали по полированному дереву стола.

Лори ждал взрыва, ослепительной вспышки, крика — хоть чего-то, что подтвердит: оружие сработало.

Ничего не изменилось. Старуха даже не моргнула. Семечки лежали на столе, на её коленях, на полу. Бесполезные против существа с Той стороны, как и полагается обычным семенам подсолнуха. Старуха медленно подняла на Лори глаза. В них больше не было снисходительной улыбки. Только голод. И безумие.

— Глупый, глупый мальчик, — вожделенно прошептала старуха.

И вдруг расхохоталась. Смех был отнюдь не старушечий — высокий, звонкий, безумный. Задрожали стёкла витража, треснули часы на стене, лопнула чашка с чаем. Лори вжало в кресло с такой силой, что он едва мог дышать.

Старуха смеялась, и с каждым новым раскатом хохота с неё сползала личина. Морщины разглаживались, открывая гладкую пепельную кожу. Фигурные очки упали на стол, глаза заволокла пульсирующая тьма. Истлела одежда, превращаясь в гнилые лохмотья, в которых проглядывало костлявое иссохшее тело. Выпали седые волосы, обнажив череп, обтянутый пергаментной кожей.

И вот уже в кресле сидела не благообразная пожилая леди, а омерзительная мумия из склепа. Только эта, в отличие от той, рядом с которой уснул Лори, была до тошноты живой. Из груди, шеи, из впадин под рёбрами сочился голубоватый свет, пульсировал, переливался, словно внутри мумии билось несколько сердец.

Кабинет тоже начал меняться. Падали с полок книги, превращаясь в груды трухи. Погас камин, оставив после себя чёрную прорву. Лопнул витраж, и в кабинет хлынула та самая пустота, что Лори видел в заброшенном Тотервальде наяву. Стены покрылись плесенью, покоробились, пошли трещинами. Пол накренился, и Лори вцепился в подлокотники кресла, чтобы не упасть.