И, что меня лично волновало значительно больше, зачастую против фанатиков могут выступать только такие же фанатики. Упертые, целеустремленные, не думающие о себе, о продлении рода, о конкретном маленьком счастье конкретных людей. И уж точно не думающие о милосердии.

Сталкиваясь с фанатиками, поневоле сам становишься на них чем-то похожим.

Я ударил со спины, короткий воровской удар снизу вверх, чтобы не зацепиться за ребра но достать при этом до сердца. Качнул нож, вверх-вниз, и выдернул его на себя. С другой стороны бухты началось мельтешение, сначала просто какие-то хаотичные перемещения, потом короткий выкрик, то ли команда, то ли крик о помощи. Идрис влез в свою маленькую войну, которой до сих пор умудрялся избегать в этом мире. Я вывел его, спровоцировал на активные действия, которых он до моего появления старался избегать.

По крайней мере, мне приходится не отставать. Милосердие и пощада не работают в этих условиях. С фанатиками приходится вести себя как фанатики, а о последствиях думать потом.

Я подпер тело справа, чтобы не попадать под медленно вытекающую кровь. Сердце уже остановилось, и кровь текла лишь та, что оказалась в этот момент выше раны. Подпер и опустил его на землю, стараясь не создавать лишнего шума. Как-то в боевых качествах Идриса я был уверен больше, чем в своих. Не стоит собирать вокруг себя десяток варваров. Не стоит создать шум.

Большой Слепец, гулкий колокол мира холмов, начал отбивать свой странный, неритмичный ритм у меня в голове, тем самым предсказывая, что основное сражение все еще впереди. И я начал двигаться в предложенном ритме.

Старик, попавшийся мне на пути, просто упал на колени и накрыл голову руками, спрятавшись, не оказывая никакого сопротивления, но и не пытаясь помочь. Человек, сломленный здесь давно, не уничтоженный только потому, что кому-то надо было обслуживать варваров. Священный поход — священным походом, но кому-то нужно чистить туалеты. А может быть наоборот — уничтоженный полностью, смерть в этом случае действительно могла быть лучшим исходом, чем жизнь в вечном, постоянном страхе, который въелся в него, задурманил сознание, и сейчас он явно не мог даже думать ясно.

— В пещере кто-то еще есть? — спросил я тихо.

Но старик только вжался в землю еще сильнее, и начал еще и покачиваться, тихо стуча лбом о почву. Он боится, боится сказать что-то, что навлечет гнев его хозяев. Боится не сказать ничего, и навлечь мой гнев. Он боится всего. Бесполезен.

Я решил проверить, нельзя оставлять варваров за спиной. По моим наблюдениям, внутри никого не должно быть, но стоит заглянуть, чтобы убедиться. Тем более пещера была так — немного глубже грота.