Мы втроем забрались в темный, холодный товарный вагон. Дверь с грохотом закатили снаружи, щелкнул тяжелый засов. Нас поглотила абсолютная, давящая темнота и тишина, нарушаемая лишь равномерным стуком колес, когда поезд с лязгом и скрипом тронулся с места.

Мы сидели, прислонившись спинами к холодным металлическим стенкам. Безмолвие между нами было совсем не давящим, хоть каждый и находился в своих мыслях. В этой тишине плавали образы: вспышка огня, дымящиеся кости, довольная улыбка Севера. Время тянулось мучительно медленно внутри этого вагона. А в тишине ждать прибытия было втройне сложно.

Первым не выдержал Артемий. Его голос звучал хрипло, срывался.

— Знаете, вот насколько бы херовым человеком ни был этот Третьяков… Насколько бы плохо я к нему ни относился… Он не заслужил такого. Такой… Кончины. И уж тем более не заслужил, чтобы его, как какой-то мусор, смели лопатой и засунули в ржавую бочку. Он аристократ! — в конце голос сорвался на крик.

— Я согласен с тобой, Артемий, — тихо отозвался я. — Но дело не в аристократе! Никто не заслуживает такой смерти и всего остального. Кем бы он ни был по своему происхождению.

Из темноты послышался голос Сашки, тихий, неуверенный:

— Ребят… Не подумайте, что я на его стороне. Но… Какой у Севера был выбор? Если бы тот все рассказал… Нам всем пришла бы крышка. Каждый из нас отправился бы либо в тюрьму, либо на плаху… — он смотрел на нас, ожидая какой-то поддержки, но не получил ее.

— Выбор есть всегда, Сашка! — мои слова громко прозвучали в замкнутом пространстве. Я не кричал, но источал всю накопленную ярость. — Всегда, слышишь! И свой я уже сделал. Как только мы эту делюгу с Волковым провернем, как только получим золото и деньги — с Севером все! Больше никаких дел иметь не будем! Никаких! Иначе каждый из нас рано или поздно закончит в точно такой же бочке. И я очень надеюсь, что вы со мной будете и дальше рядом.

Моя тирада повисла в воздухе. Никто не ответил. Снова наступила тишина. Прошел еще час, а может, больше.

И вдруг раздался смех. Короткий, нервный, переходящий в истерический хохот. Это смеялся Артемий.

«Ну все… — промелькнула у меня мысль. — Крыша совсем поехала на фоне стресса. Началась первая истерика. Надо это прекратить, пока не переросло в массовую истерию».

— Артемий? — осторожно позвал я. — Что случилось? Ты там как? Нормально все с тобой?

Он пытался говорить сквозь смех, задыхаясь.

— Да… Да как подумаю, что ты, Леха, в костюме за несколько десятков тысяч имперских рублей, весь такой вот модный, сначала ящики таскал как последний грузчик на причале, а теперь сидишь на жопе в грязном товарняке, прислонившись к стенке, в этих своих лакированных ботинках… Так сразу смешно становится, не могу удержаться! — Кайзер с трудом, но смог наконец-то сказать то, что хотел