В горле неожиданно встал ком, который мне все никак не удавалось сглотнуть, а в глазах предательски защипало. Ведь Горбатый для меня теперь стал настоящим боевым братом, как мои парни из разведгруппы, оставшиеся там, в моём родном времени.

Валяться в кровати в такой момент я больше не мог себе позволить — нужно было срочно попытаться отыскать злыдня. Может быть, любая минута промедления, будет для него равноценна смерти. Я сбросил ноги на пол, и резко поднялся.

Ну, это мне показалось, что резко. На самом деле я двигался как в замедленной съемке, со скоростью заторможенной осенней черепахи, что вот-вот впадет в спячку. Ноги подогнулись, и меня вновь повело в сторону. Я бы упал, если бы судорожно не вцепился в металлическую спинку кровати.

— И куда это мы собрались? — Иронично приподняла одну бровь Глафира Митрофановна. — Ты даже от кровати отлепиться не можешь!

— Лихорук… — коротко выдохнул я, когда стены и потолок перестали нарезать круги, а перед глазами потухли мельтешащие «мушки». — Плохо ему… помереть может…

— А ну, ложись! — тоном, не терпящем возражений, произнесла мамашка. — Ишь, герой выискался! Ты ведь и сам досрочно можешь на тот свет отправиться! Это я тебе не только как врач говорю. От магического истощения тоже очень просто можно в мир иной отойти!

— Мне надо… — попытался возразить я. Но стоило мне оторвать руки от спинки кровати, я едва не рухнул на пол.

— Рома, тебе ведь действительно очень плохо! — Стремглав подскочила ко мне Акулинка. — Послушай маму! — В кои-то веки она согласилась с матерью. — Тебе лучше прилечь…

— Ложись, кому говорю! — рыкнула Глафира Митрофановна. И они вместе с дочерью едва ли не насильно уложили меня вновь на кровать. — А твоего злыдня мы поищем, можешь не беспокоиться.

— Как… — просипел я, уронив голову на подушку — сил у меня действительно не осталось. — Как вы его найдёте?

— Остался у меня от матери один артефакт, — сообщила Глафира Митрофановна, — что как раз для распознавания нечисти и предназначен. Найдем мы твоего ущербного циклопа. Не боись! И не вздумай мне тут вставать, — предупредила она, уже стоя с Акулиной у дверей, — ты еще не знаешь, насколько я страшна в гневе!

Когда женщины ушли, я устало обессиленно распластался на матрасе и закрыл глаза. Чувствовал я себя не просто выжатым лимоном, а так, как будто меня с особой жестокостью всю ночь кухонным молотком отбивали, с целью превратить в настоящую отбивную. И у гребанных ублюдков это отлично получилось.

Через какое-то время я даже задремать умудрился. Но и сон этот был подобен какому-то странному состоянию между сном и явью. Скорее всего, я в тот момент не спал, а находился в каком-то забытьи, стирающем грани не только между сном и бодрствованием, но и между самой жизнью и смертью.