Мой отец успел подойти к громиле, который держит моего ребёнка, и положить ему руку на плечо, словно говоря, что он готов действовать, если я не сделаю, что от меня хотят.

Перевожу взгляд на люльку, вижу, как мой мальчик копошится. Маленький, с чёрными волосами, такими же, как у Ратмира. Удивительно, что не плачет, потому что слишком крошечный и ему нужно внимание матери, но, может быть, к лучшему, что он маленький и не понимает. Да, однажды ему скажут, что его мать убила его отца, и он будет всю жизнь ненавидеть меня, возможно, Ратмира тоже, всё зависит от того, какую ложь ему преподнесут.

Грудь сжимает так, будто мои рёбра стали клеткой, и я сама в ней заключена. В горле встаёт ком, словно крупная кость. Дышать становится всё тяжелее, сердце бьётся где-то в животе.

– Влада, – тихо говорит Ратмир. Его голос звучит как когда-то ночью, когда мы прятались в том общежитии. – Всё в порядке. Смотри на меня.

Я смотрю. Он стоит прямо, без оружия, в грязной одежде, на скуле ссадина. Но глаза… Глаза как в ту ночь, когда он сказал: «Я не могу позволить тебе умереть». Он тогда спас меня, спрятал, отказался от долга и предал семью.

Сейчас он смотрит с любовью и едва заметно кивает один раз.

«Стреляй», – читаю я в его взгляде.

Он не просит, а разрешает. Он знает, что я сделаю это не из страха, а чтобы спасти нашего сына. Чтобы у него был шанс жить. Без отца, без матери, но хоть как-то.

– Я люблю тебя, – шепчу, по щекам слёзы текут без остановки, и я уже ничего не вижу, только его расплывчатый силуэт.

– Я знаю, – отвечает он, а я смахиваю влагу с ресниц, чтобы увидеть его улыбку. Последнюю улыбку.

А потом закрываю глаза и нажимаю на спуск.

Звук вылетевшей пули стал смертельным ударом в мою грудь, будто это не Ратмира, а меня прошило насквозь. Адская боль накрыла с головой, обожгла каждую жилку, не оставив ни одного уголка тела нетронутым. В висках стучит так сильно, что кажется, сейчас голова разорвётся изнутри. Я задыхаюсь от собственной вины, словно кислород исчез из воздуха. Каждый вдох рвёт горло, лёгкие будто наполнены дымом.

Боль, сожаление и чувство вины слились воедино, превращаясь в тысячи раскалённых игл, терзающих душу.

Я убила собственного мужа, и пусть мы не были женаты официально, это не имеет ни малейшего значения. Для меня он был всем: моей любовью, моим проклятием, моим спасением. Его улыбка, его прикосновения вспыхивают перед глазами, и от этого боль становится ещё невыносимее.

Я сама отняла у него жизнь. Теперь мне придётся жить с этой пустотой, с этой бездной в груди, с тоской, которая уже давит так, что хочется выть. Внутри есть только одно желание – отправиться следом за ним, туда, где, возможно, не будет больше этой боли.