Роды были нелёгкими, двенадцать часов мучилась. А я хороводы вокруг неё водил, пытаясь хоть как-то облегчить боль. Но что я мог? Только массаж и поддержка, от которой толку, на самом деле, мало. Ей предлагали какой-то укол, чтобы легче было, но Влада категорически отказалась. И после этого я полюбил её ещё больше, если это возможно, потому что я и так дышу ею.
– Кто тут проснулся? – с улыбкой шёпотом обращается к сыну, взяв его на руки.
Присаживается на кровать, расстёгивает пуговицы на пижамной рубашке и принимается кормить ребёнка. А я смотрю на эту картинку и всё никак не могу поверить.
Меньше года назад я был Ратмиром Зверевым, сыном своего отца, будущим преемником империи Князя. Ночами я ходил по клубам с друзьями, трахал баб и бухал, а днём учился быть Зверем. И тогда я и подумать не мог, как моя жизнь перевернётся.
Но сейчас… пусть ад всё ещё дышит в затылок, пусть мы всё ещё живём между прошлым и прицелом. Я с ними, я самый счастливый человек на свете, и мне этого достаточно.
Подхожу к кровати, присаживаюсь рядом с Владой и обнимаю её. Она поднимает взгляд на меня, улыбается и смотрит тем взглядом, который ставит меня на колени.
– Я люблю тебя, – проговариваю в который раз за последние двое суток. – Вас люблю, – добавляю, аккуратно прикасаясь к крошечной ручке сына.
– И мы тебя очень любим, – шепчет в ответ и укладывает голову мне на грудь.
Целую принцессу в макушку и не двигаюсь до того момента, когда сын наелся и уснул на руках матери. И, если бы сейчас весь мир провалился в бездну, я бы даже не вздрогнул. Потому что самое главное в моих руках. Всё остальное можно уничтожить.
Глава 21. Ловушка
Любая передышка – лишь пауза. Прошлое не уходит, оно выжидает, подбирается ближе, чтобы напомнить, что все долги, особенно кровные, рано или поздно придётся платить.
* Влада *
*
Никогда не думала и точно не планировала стать матерью в таком раннем возрасте, но после рождения нашего малыша у меня чёткое ощущение, что быть мамой – лучшее, что мне удалось за всю мою жизнь. Я чувствую такую огромную любовь к этому комочку, что иногда дыхание перехватывает.
Часто стою над кроваткой, любуюсь спящим сыном, и не верится, что у нас с Ратмиром получилось создать новую жизнь, несмотря на всё. Мы назвали его Мирославом, и не знаю, как это работает, но имя ему очень идёт.
Он ещё крошечный, но, когда хмурит лоб и упрямо жмурится, я уже вижу Ратмира. Иногда он смотрит так сосредоточенно, будто вот-вот скажет что-то грубое, если не дадут поспать.
У него мягкие, тонкие и тёмные, почти чёрные, волосики. Кожа светлая, бархатная, носик аккуратный, прямой, губы будто срисованы с Ратмира, только ещё не успели стать резкими. Сейчас они тёплые, пухленькие, подрагивают, когда он морщится во сне или ищет грудь.