Несмотря на желание покинуть пир, я продолжал сидеть за столом.

Уйти сейчас, без Зуг’Гала, было бы верхом глупости. После случившегося для меня ночной лагерь превратился в смертельно опасное место. Здесь на виду у десятков свидетелей, я находился в относительной безопасности. Но стоило шагнуть за пределы освещенного круга, во мраке между шатрами, законы гостеприимства переставали действовать. Там я рисковал наткнуться на любого, кто захочет выслужиться перед сыном вождя. Или даже на самого Драала, который вдали от чужих глаз с радостью перережет мне глотку.

Приходилось терпеть. Я цедил кислое вино и ждал, когда учитель решит, что мы достаточно «насладились» орочьим гостеприимством.

Пир продолжался.

Вокруг нас не утихал гвалт. Рядовые бойцы, разгоряченные дешёвым пойлом, откровенно пялились на нас. Некоторые улюлюкали и тыкали жирными пальцами. Кто-то скалился, демонстрируя жёлтые клыки, кто-то делал непристойные движения тазом, изображая спаривание, чем вызывал взрывы гогота у соседей.

Внезапный толчок в плечо заставил меня вздрогнуть. Я обернулся и кряжистый орк с перебитым носом сунул мне в ладонь сморщенный бурый корешок размером с палец, сплошь покрытый гибкими шипами.

— Долго-долго! — многозначительно буркнул он, сально подмигнув, и тут же потерял ко мне интерес, отвернувшись к чану с мясом. Я растерянно уставился на странный предмет, не зная, выбросить его или оставить.

— Корень ярг-хаза… — равнодушно пояснил учитель, даже не взглянув в мою сторону, но в его голосе проскользнула ехидная усмешка. — Местные жуют его для увеличения мужской силы. Спрячь, пригодится ночью, нэк.

Талли вздрогнула. Смысл слов учителя, видимо, сумел пробиться сквозь пелену шока и ударил безотказно. Девушка перевела испуганный взгляд на шипастый огрызок в моей руке, затем посмотрела мне в глаза и густо, до самых корней волос, покраснела. Даже в пляшущем свете костров было видно, как кровь прилила к её мертвенно-бледному лицу.

Я мысленно чертыхнулся и поспешно сжал кулак, пряча «подарок» орка.

— Не бойся, — я быстро сунул корень в карман. — Это просто грубая шутка. Никто тебя не тронет.

Она судорожно кивнула и опустила голову, пряча лицо в растрепанных волосах, но дрожь в её плечах стала чуть меньше. Этот стыд, каким бы неуместным он ни казался сейчас, был хорошим знаком. Он означал, что она не сломлена окончательно.

— Вставай, нэк. И куклу свою поднимай.

Гоблин залпом допил остатки медовухи, с демонстративным грохотом опустил пустую кружку на стол и сыто отрыгнул, вытирая рот тыльной стороной ладони.