все другие ощущения. А еще он говорил ей о своей любви. И она отвечала — что-то, сама не помнила, что, потому что, растерянная и упоенная, просто отдавала себя ему. Любит, подумалось ей. Может ли чудовище любить? Она ведь понимала, что от произошедшего он не перестал быть чудовищем. Он так и оставался одним из тех, кто сломал ее жизнь, распланированную на десятилетия вперед. И где-то она не простила это до конца, как не простила дядю. Приказать себе простить из соображений религиозного милосердия — не то же самое, что простить по-настоящему. Но теперь могла ответить себе на этот вопрос утвердительно. Он все еще оставался чудовищем, но любить он мог. Так же, как мог искренне хотеть помочь своей сестре, бесчисленным людям, нуждающимся в исцелении, и всему миру. В нем было и то, и другое. И благородный, самоотверженный человек, талантливый и сильный — и жесткое чудовище, в которое этот человек превращался от боли и одиночества. Эдиан видела это все и понимала. Несмотря на юный возраст, в ней было чутье на людей. Как, например, она безошибочно распознала в Кае и Брейгиле хороших людей, а в Кранге — негодяя, как только он сделал первый намек. А она?.. Эдиан невесомо вздохнула и посмотрела на суровое лицо рядом. Он сейчас беззащитен, подумалось ей. Будь она другой, могла бы даже убить его сейчас. Наверное. Ведь в точности она не знала его истинных возможностей. Но той ненависти, что могла бы толкнуть ее руку, больше не было тоже… И у нее хватало мужества признаться себе, что тоже испытывает к ректору что-то вроде любви. Любви противоречивой, сильной, полной: и радости, и боли одновременно. И влюбилась она в него не вчера. Уже достаточно давно. Наверное, начала влюбляться, когда он прискакал за ней на границу, когда она плакала в его руках, а он впервые назвал ее своим маленьким эльфом. Все это время она ненавидела его и влюблялась все больше и больше. А может быть, это началось и раньше. Оказывается, так бывает. Эдиан вздохнула. Она все понимала. Понимала и то, что произошедшее не было единоразовой операцией для обретения ею огня. Ректор больше ее не отпустит. А она не слишком будет пытаться избавиться от него. Хотя бы потому, что сама без него не сможет. И потому что у нее есть власть над ним — неощутимая власть, которую нежные и слабые имеют над твердыми и сильными. И то, что дальше будет делать Герберт, зависит в том числе от нее. Ощущение, что внутри укрепляется какой-то стержень, становится более жестким и даже темным, неожиданно охватило ее. Она все сделает,