Горчаков с готовностью кивнул, даже плечи расправил до предела, готовый хоть сейчас отдать жизнь за величие Отечества, а Сюзанна с неловкостью усмехнулась.
— Сложно, долго и косноязычно, но зато прямо и жёстко, никаких иносказаний и других толкований. Вадбольский есть Вадбольский. А что за дирижабель?
— Да, — сказал и Горчаков, — давай подробнее. Ты же всё равно начнёшь в одиночку. Хоть маленькую модель!
— Зачем? — спросил я.
— Чтобы показать, что поднимается в воздух.
— Это не надо доказывать, они поднимаются в Англии, Франции и даже в Испании уже лет десять. Проблема в том, как управлять, а не лететь, как огромные монгольфье с толпой народа в корзинах.
Горчаков сказал настойчиво:
— Но у тебя точно есть какие-то идеи!
— Есть, — признался я, — но ещё не знаю, за какую ухватиться. Но когда получится… я назову его «Сюзанна — королева воздуха».
Сюзанна чуть не поперхнулась жареной лапкой лебедя, уставилась на меня вытаращенными глазами.
— Что?.. А вообще-то… Спасибо, Вадбольский!
— Только дирижабль толстый, — предупредил я.
— Я тебя убью!
Горчаков кашлянул, привлекая к себе внимание.
— Лишь бы не Долгоруковы, — сказал он. — Я сам готов умереть от руки Сюзанны. Юра, ты все меры защиты принял?
Сюзанна сразу посерьёзнела, я тоже ощутил зловещую тёмную тень, что нависла над моим поместьем.
— Не все, — ответил я. — Только необходимые.
— Это как?
— У них связаны руки, — напомнил я. — Армию свою не сдвинули с места, император сразу узнает, а всякий сброд, неважно сколько его и как много ему заплатили, я вижу издали и принимаю меры.
Горчаков грустно усмехнулся.
— После чего кто-то из Долгоруковых либо падает с лестницы и ломает себе шею, либо кому-то из них попадает в голову чья-то неосторожная пуля. Это уже все заметили.
— Даже я слышала, — сказала Сюзанна лёгким голосом.
Она подала колье Горчакову, тот встал, зашёл со спины, умело одел ей колье на грудь и так ловко защёлкнул замочек, что в моём мохнатом сердце шевельнулась зависть. Уж я бы подольше повозился там, наслаждаясь ароматом волос и грациозным изгибом шеи, любой лебедь позавидует.
— Сколько ещё должно погибнуть Долгоруковых, — сказал я с досадой, — чтобы они наконец поняли…
— Да уже поняли, — сказал Горчаков.
— Тогда почему?
— Смешной ты, Юра. А гордость на что? А задетая честь? Это твоим раздвижным измерителем не измерить…
— Да называй его штангенциркулем, — сказал я сварливо. — А то как Долгоруков… Ложное понятие чести…
Он закатил глаза.
— Да какое ложно понятое? Честь либо есть, либо нет. Они уже не могут отступить!
— Дураки, — сказал я зло. — Себе же хуже.