Он молчал, буравил меня тяжёлым взглядом. Я тоже умолк и смотрел на него с вопросом в глазах.
Наконец он сказал так же тяжело:
— Если считаешь, что Император наделал ошибок, почему не позволил бомбистам сделать своё, как считаешь, правое дело?
Я сжал челюсти, мозг разогревается, мыслям тесно, наконец ответил с неохотой:
— Нельзя зло уничтожать ещё бо́льшим злом.
Он продолжал буравить меня взглядом, я вынужденно пояснил:
— Все люди, все человеки. Бомбисты, при всей чистоте их помыслов, наивные дураки. Так ситуацию не исправить, а ввергнуть страну в ещё больший хаос. Исправлять ситуацию лучше всего сверху. Не знаю, получится ли это у Государя Императора, но другие способы ещё хуже.
Он навалился грудью на стол, поставил локти на столешницу и вперил в меня буравящий взгляд.
— Ты, как я слышал, уже взялся исправлять по-своему? Наладил выпуск новых винтовок уже не в своей мастерской, а на заводе?
Я чуть наклонил голову.
— Я делаю своими скромными силами то, что власть должна была сделать пять лет назад. И тогда бы коалиция не посмела даже сунуться в Чёрное море.
Глава 2
Он скривился, словно укусил больным зубом крепкое яблоко.
— Ты говорил, потерпим поражение?
— Несомненно, — подтвердил я. — Зато стыд и позор заставят нас встряхнуться и спешно догонять Англию и Францию по части развития.
— Вооружений?
Я сдвинул плечами.
— Теперь вооружения зависят от экономического роста. Добывать руду на Урале и везти гужевым транспортом в Санкт-Петербург?
Он не слушал или почти не слушал, спросил внезапно:
— А те великолепные винтовки, о которых мне доложил светлейший князь Горчаков, равны по мощи англицким?
— Лучше, — ответил я не без скромной гордости. — Втрое. Ваши эксперты проверили. Можно и канцлера Горчакова считать экспертом.
Он спросил с затаённой надеждой:
— А если перебросить их в Севастополь?
Я вздохнул.
— Гужевым транспортом? По раскисшим от грязи дорогам и по болотам?.. Война кончится раньше. Это надо было делать хотя бы пару лет тому, ваше высочество.
Он отмахнулся.
— Вот-вот, я высочество, а не величество… и что-то мне корону принимать уже не хочется.
— Проблема от этого не уйдёт, — напомнил я. — Кто бы не принял, разгребать это говно, простите за мой французский, придётся голыми руками. Хотите на кого-то переложить merde, а самому остаться faire le ménage?
Он вскочил, полыхнул гневом, лицо стало багровым, а фигура угрожающе раздулась. В кабинет мгновенно ворвались два могучих стража, крепко ухватили меня под руки.
Я, тоже злой и взведённый, как же этот дурак не понимает, смотрел на него зло и без страха. Он тяжело дышал, грудь поднимается и опадает, как кузнечные меха, затем рухнул в кресло, словно у него отказали ноги, сделал стражам отметающий жест.