— Понимаю, — Катарина гладила темные пальцы. — Тогда меня пугало буквально все… я совершенно не годилась на ту роль, которую он выбрал. Он ведь купил Генриха, так? Тот любил развлечения, а казна вечно была пуста. Все удивлялись, откуда он узнал обо мне. Я ведь не покидала дома, и вдруг приглашение ко двору… встреча… свадьба… все быстро, слишком быстро… Дело в деньгах?
— И в них тоже.
Странно, но Катарина не испытывает обиды на мужа. Ей его даже жаль. Толстого. Запутавшегося. Некогда великого, но давно уже превратившегося в пародию на самого себя. Его боялись и в то же время презирали. А вот отца только боялись.
— Король должен был умереть много раньше, — Джио присела на край кровати. — Его рана в ноге, несмотря на все усилия целителей, то затягивалась, то вновь воспалялась. А еще он был весьма неумерен в еде и питье, что сказалось на сердце. Его печень была столь велика… впрочем, кому я рассказываю. Ты сама все знаешь.
Катарина вздохнула.
От мужа пахло. Кислым потом. Болезнью. Гноем. И еще чем-то особенно неприятным. И запах этот вызывал тошноту, которую приходилось скрывать.
Хорошая жена должна любить мужа. Восхищаться. И принимать любым.
Стать хорошей женой у Катарины так и не получилось.
— Отец предложил ему не только деньги. Не обманывайся, богатых невест в Британии хватает… твой отец предложил исцеление. Не полное, нет. Но венец из желтых камней продлевал жизнь и снимал боль. Мы знали это точно, ибо именно этот венец и позволил Дживасу продержаться три дня. Три треклятых дня. Тот зверь переломал ему хребет и вскрыл живот, вывалил внутренности. Он отступил перед моим огнем, но недалеко. И тогда Дживас, поняв, что умирает, попросил подержать венец. Примерить перед смертью. Сказал, что коль подыхать, то по-королевски. И твой отец не отказал. Тогда он еще думал, что умеет быть другом. Хотя это и не помешало ему переспать с женой Дживаса. Сказал, что если друг не знает, то и возражать не станет. Да…
Джио откинула одеяло и похлопала по кровати:
— Ложись давай, а то утро завтра будет ранним.
И Катарина послушно забралась в постель.
— Стоило его примерить, и Дживас перестал умирать. Отступила бледность. И он сказал, что ему больше не больно. Чудовищная рана на животе стала затягиваться. И даже черные кишки не были тому помехой. Дживас запихал их внутрь… и на третий день поднялся. Понимаешь?
— Невозможно.
— Я бы то же сказала, если бы сама не увидела. А на четвертый твой отец проломил ему голову камнем.
Джио поправила одеяло:
— Закрывай глаза…
— После всего?
— Можно подумать, ты ничего страшнее в жизни не слышала.