— Тогда придется решать, что с тобой делать. А я не люблю убивать женщин.
И это правда.
Катарина склоняет голову, показывая, что поняла. И снисходит до ответа:
— Не обязательно ведь делать это самому.
И по тому, как дергается щека Сиддарда, понимает: угадала.
— Тот оборотень… мы его нашли… он от тебя?
— Грейсон, — Сиддард кривится. — Была еще пара наемников, но они пропали. Полагаю, твой любовничек постарался.
Это было не вопросом, но утверждением. И Катарина сочла возможным не отвечать. Значит, еще наемники были. Странно, Кайден ничего не сказал. Не захотел волновать?
— Кто… убил оборотня?
— Змей. Ему велено было защищать тебя. Крысы… — Сиддард скривился еще сильнее. — Еще те твари… исполнительные, но хитрые. И Грейсону перечить не посмели, но доложили куда надо. Но ничего, свое они тоже получили.
Этот коридорчик узок и тесен, и двоим в нем не развернуться. Мужчина оказывается слишком близко к Катарине, и это неприятно. До того неприятно, что она почти роняет маску.
— Джон был очень зол… очень-очень зол… надеюсь, ты понимаешь, что злить его не следует?
Сиддард открыл дверь рывком и рукой махнул, предлагая войти. А когда Катарина вошла, шепнул в спину:
— От тебя воняет.
И это было правдой.
Глава 41
Когда-то давно, на заре мира, Мертвая река вовсе не была мертва. И, рождаясь меж корнями великого Ясеня, что ветвями своими подпирал небосвод, она пробиралась ниже, к миру сущему. Она несла свои воды сквозь холмы и к людям, питая все реки и речушки. И были воды их сладки да целебны.
Давно это было.
…Кто-то пел… Красиво пел, почти колыбельную, почти ту, которую пела матушка даже тогда, когда Кайден вырос и перестал помещаться в резной колыбели. Когда он хмурился. И злился.
Он ведь почти мужчина… дурак… был и остался… но песня вилась, все-таки другая, протяжная, на древнем языке, который, верно, понимали лишь драконы.
Но красиво.
Только у мамы все одно лучше выходило. И колыбель она качала мягче… колыбель? Ладонь коснулась деревянного края. И с другой стороны тоже. И это было странно, ведь Кайден понимал, что он слишком велик для колыбели.
Он вырос. Давно.
И дом покинул, и даже привык к новому. Сумел отыскать свое место. Свое дело. Свою женщину. Голос стих. А лица коснулась влажная тряпка. Вода потекла по иссохшим губам, но сил, чтобы раскрыть их, не осталось.
— Ты решил умереть? — спросили его.
И Кайден рывком разлепил эти губы. Он пил воду, которая была горька, словно женские слезы. И глотал, глотал, не способный напиться. А она все текла, по губам, по щекам, по лицу. Лежать становилось мокро, а вода наполняла его колыбель или куда его там засунули. И когда дальше пить стало невозможно, Кайден открыл глаза.