— Я жив, — сказал он.
А старуха склонила голову, будто не поверила.
— Я жив.
Он вцепился в края лодки — все-таки не колыбель, что уже хорошо, — и попытался сесть.
— Еще рано.
— Нет.
— Рано, — ледяные руки уперлись в грудь. — Лежи. И спи, а я спою.
И она вновь запела.
— О чем эта песня?
— А ты не понимаешь? — глаза старухи были подобны лунам, лица ее белого, словно лепестки лилий, не коснулись морщины, губы ее казались синими, ледяными, а волосы, спускаясь по плечам, уходили в воду, чтобы стать водой.
— Нет.
— О любви. И о ненависти. О жизни. О смерти. О чем придется, — она умела улыбаться, и от этой улыбки кровь застывала в жилах, а заодно наваливалась усталость.
Старуха же, зачерпнув тяжелую воду, полила ее тонкой струйкой на тело. И Кайден понял, что обнажен. И испытал стыд. Потом понял, что это глупо, ибо только люди стыдятся своей наготы, а он не человек. С этой мыслью и уснул, чтобы проснуться позже — от холода. И жажды.
И все повторилось.
Встать ему не позволили, а на грудь вылили черную воду, которая впиталась в кожу, утихомиривая боль. Вот только засыпать Кайден не стал.
— Что… там…
Говорить, когда на груди лежали две ладони, хрупкие, полупрозрачные, было неимоверно сложно.
— Там мир.
— Мы…
— Истинное пламя очистило его от заразы. Тебе повезло, сын моего сына, — она никогда не называла имен, будто опасаясь, что имена эти вновь свяжут ее с остальными. И собственное ее имя тоже было забыто, хотя все из народа Дану знали, кто эта старуха.
— Повезло… что… с ней?
— С дочерью Гоибниу? А что с ней станется? Огненнорожденная вернула свою силу.
— Нет…
— И змееныш жив, если тебя это волнует. Были времена, когда прях не только боялись, но и уважали, ибо не знал мир целителей лучше. Он скоро зарастит свои раны, как ты зарастишь свои.
Хорошо.
Ран Кайден не чувствовал совершенно, как и собственного тела, но это не беспокоило. Если бы старуха хотела, чтобы он умер, он бы умер.
— А…
Волновало его совсем иное. И старуха склонила голову.
— Катарина.
— Красивое имя.
— Что с ней?
Она набрала полные ладони воды и подняла над головой Кайдена.
— Тебя так волнует судьба смертной?
— Да.
Вода потекла тонкой струйкой, и Кайден закрыл глаза. Чтобы открыть через некоторое время. Сколько прошло? Много? Мало? Здесь, внизу, время ощущалось совсем иначе.
Оно и было другим.
И осознание этого заставляло нервничать куда сильнее, чем прежде. Вцепившись руками в борта лодки, он все-таки сел. А затем и встал. Тело было слабым, куда слабее прежнего. И сила вернется не скоро.
— Она сказала, что ты скоро очнешься, — на камне сидела Эйна, сестра, рожденная от дочери Дану, далекая, чужая.