Она посмотрела на меня долгим взглядом, и я увидел в её глазах слёзы. Она кивнула, но ничего не сказала.
Всю ночь я дежурил у Вериной кровати. Кира заснула на диване в гостиной, и я не стал её будить. Я сидел в темноте, слушал дыхание дочери и думал о том, что сказала Кира. Я не приехал в роддом. Я не позвонил. Я даже не знал, какого цвета были глаза у моей дочери, пока она не открыла их мне три года спустя на годовщине Лены и Кости.
Я был чудовищем.
И теперь я должен был доказать, что больше не чудовище.
Утром Вере стало легче. Температура спала, горло прошло, и она уже требовала мультики и мороженое. Кира проснулась отдохнувшей, увидела нас на кухне — я жарил блинчики, Вера сидела на стуле и дирижировала ложкой — и улыбнулась. Впервые за вчерашний день — по-настоящему.
— Ты справился, — сказала она.
— Конечно. Я же отец.
Она подошла, обняла меня и поцеловала в плечо. А потом сказала то, что я ждал услышать уже несколько недель:
— Я тебе доверяю. Кажется, по-настоящему. В первый раз за всё время.
Я прижал её к себе и молчал, потому что боялся, что голос сорвётся. Я ждал этих слов три года. Три чёртовых года. И вот они прозвучали — просто, буднично, на кухне, в запахе блинчиков и детских мультиков.
— Я не подведу, — сказал я хрипло. — Клянусь.
И я знал, что сдержу клятву. Чего бы это ни стоило.
Глава 33. Кира
Я сидела у окна в нашей новой спальне и смотрела, как ветер гоняет по асфальту жёлтые листья. Осень в Питере всегда наступала внезапно — ещё вчера было тепло, а сегодня уже моросит холодный дождь, и небо затянуто серой пеленой. Вера была в садике, Дмитрий уехал по делам — очередной звонок из его компании, очередной кризис, который требовал его личного присутствия. Он говорил по телефону в коридоре, и я слышала обрывки фраз: «перенос сроков», «неустойка», «пусть ищут замену». Его голос был жёстким, властным, совсем как раньше, и от этого у меня по спине бежали мурашки. Не от страха — от воспоминаний.
Прошло два месяца с тех пор, как мы съехались. Два месяца, наполненных завтраками, сказками на ночь, семейными прогулками и ночами, от которых у меня до сих пор кружилась голова. Я привыкла к нему. Привыкла просыпаться рядом, привыкла к его запаху на подушке, привыкла к тому, что он всегда рядом — надёжный, заботливый, любящий. И с каждым днём я боялась всё меньше. Почти не боялась.
Почти.
Потому что иногда — вот как сейчас, когда он говорил по телефону своим «командирским» голосом, — я вспоминала. Вспоминала, каким он был. Вспоминала, что он сделал. И страх возвращался — липкий, холодный, как питерский туман. Страх, что однажды он снова станет прежним и я снова окажусь раздавленной.