Дорога в больницу прошла в молчании. Арсений бросил на меня пару оценивающих взглядов, но
не лез с расспросами. Я обняла Машу, прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь привести в
порядок хаос в голове. Бесполезно. Все мысли сводились к нему.
Нас пустили в палату реанимации ненадолго. Он лежал на высокой койке, бледный, как
простыни, с трубками и датчиками вокруг. Кислородная маска скрывала нижнюю часть лица, но
глаза... Глаза были живыми, морщинки вокруг глаз обострились, и я поняла что он улыбается.
– Па-па! – радостно залепетала Маша, вырываясь из моих рук и подбегая к кровати. Она не
понимала всей серьёзности, видела только папу. – Бо-бо? – спросила она, трогая край одеяла
умным, сочувствующим взглядом.
Максим кивнул, едва заметно. Шевельнул свободной от капельницы рукой, пытаясь дотянуться до
её кудрявой головки. Движение далось ему тяжело, лицо исказила гримаса боли, но он всё же
коснулся её волос, погладил.
– Привезла её, – тихо сказала я, останавливаясь в ногах кровати. – Не хотела оставлять.
Он перевёл взгляд на меня, и маска над его ртом дрогнула – он попытался улыбнуться. Снял
маску на секунду, голос был хриплым, слабым:– Спасибо. Правильно... что привезла.
Маша, удовлетворившись тем, что папа «здравствует», увлеклась блестящей стойкой с
капельницей. Я придвинула стул и села рядом, осторожно взяла его левую руку – тёплую,
тяжёлую, с фиолетовым синяком от катетера. Сжала её пальцами.
Он сжал их в ответ.– Всё... хорошо? Ничего... не случилось? – прошептал он,
всматриваясь в моё лицо.
– Всё хорошо, – выдохнула я, и голос дрогнул. – Я... Я так испугалась. Максим, там было так
много крови...
Он снова попытался улыбнуться, криво, через силу.– Зато... дурная кровь вышла.
Теперь буду... послушным. И покладистым. Обещаю.
Шутка была плоской, вымученной, но из-за неё я готова была расплакаться. Я опустила голову,
прижала его ладонь к своей щеке.– Не шути так, – прошептала я. – Пожалуйста.
Мы молчали несколько минут. Я гладила его руку, он смотрел на меня тем пристальным,
изучающим взглядом, который видел, кажется, больше, чем я сама хотела показывать. В палате
было тихо, только писк аппаратов и бормотание Маши, разговаривавшей с пластиковой бутылочкой
из-под физраствора.
Я сидела, держа его руку, и понимала, что мой план дал трещину. Я не могла уехать. Потому
что, даже ненавидя его, страшась его, я всё ещё любила. Ненормальной, больной любовью,
которую невозможно просто вычеркнуть и забыть.
Глава 46
Последние две недели растянулись в новом, непривычном для меня ритме.
Максим медленно, но верно шёл на поправку. Его ещё не выписали – рана была серьёзной,