— Что там, Любава?

— Да горынычи шлепнулись: наш и не наш. Прям на упыриное воинство сверху, ха! Немало супостатов передавили — а так им, гадам, и надо!

Любавушке удалось вскарабкаться повыше, она поднялась на цыпочки и даже шею вытянула, чтобы лучше видеть.

— А наш-то горыныч цел? — заволновалась Тайка.

— Оба целы. Ыщо дерутся! Таперича клубком катаются по лужку и грызут друг дружку. Куси его, родненький, куси! Ой, царя вижу тоже. Жив-здоров! Белым волчиком прыгает, резвится. И воевода с ним — аж трех упырей на меч насадил, как перепелов на вертел. И дружина не отстает — красные кафтаны так и мелькають.

— Уф… — У Тайки словно камень с души свалился.

Тут с поля донесся ужасающий рев, и Любавушка захлопала в ладоши:

— Ага-а! Наш-то горыныч чужому хвост оттяпал. Ишь, валяется, извивается — как у яшперицы. Может, новый и отрастет, да уж никак не вскорости.

— Тая, Тая, где ты? — раздались откуда-то сверху приглушенные вопли Пушка.

— Я тут, а ты где⁈ — завертела головой она. Кажется, голос доносился с соседней крыши.

— Я застрял в трубе! Вытащи меня-а!

— Ой, сейчас! — Тайка глянула вниз: высоко, страшно. — Как тебя угораздило, Пушок?

— Мы с Эдиком сражались с этим зеленым земляным червяком… — всхлипнул коловерша. — А потом упали…

— Ты с ума сошел! Куда тебе в воздушный бой?

— Я же богатырь-коловерша! — обиделся Пушок. — И там мои были. Мама, брат… и Тучка тоже. Разве я мог ударить в грязь лицом?

— Не в грязь, так в сажу… Иду я, иду!

Ох, была не была: Тайка перепрыгнула на соседнюю крышу — к счастью, оказавшуюся более плоской. И тут над головой засвистели стрелы — свои ли, чужие ли, не разберешь. Пришлось упасть на живот и ползти потихоньку.

— Ты там как? — Тайка осторожно встала, прячась за трубой.

Пушок не ответил. Может, потерял сознание от нехватки воздуха?

— Потерпи, Пушочек, еще чуть-чуть… — Она обеими руками вцепилась в торчащий из трубы хвост. — Выдохни, если слышишь меня. Брюхо втяни! Ну!

Тайка дернула изо всех сил — и с размаху села прямо на крышу, еще и копчик ушибла. В ее руках осталось несколько осенне-рыжих крапчатых перьев, зато Пушок выпростал задние лапы и, упираясь в кирпичную кладку, освободился и взмыл в воздух.

— А-а-а, мой хвостик, мои лапки! — запричитал он, но вдруг осекся, уставившись куда-то вдаль: — Тая, смотри, там Василиса!

— Где⁈

— Да вон, на восточных воротах стоит. Вместе с Маржаной и Радмилой. Да что ж они творят, дурехи! Там же все просматривается как на ладони!

От таких новостей Тайка аж вскочила, наплевав на стрелы. Безрассудно, конечно. Но кровь так бурлила от всего происходящего, что она сама себе в этот момент казалась бессмертной. Наверное, Пушок чувствовал что-то подобное, когда ввязался в бой с Горынычем…