Я толкнул дверь машины и спрыгнул на дорогу, сразу же ощутив, как ветер скользнул по лодыжкам. В руке я держал пряник.

— Василиса! — я помахал рукой.

Она подняла голову. Увидела меня, увидела пряник, зябко поёжилась и пальцем показала на машину, мол, давай поговорим там.

Я не полез обратно в кабину, а распахнул перед дамой дверь, пропуская её в машину.

В салоне я сразу же подарил ей пряник.

— Прошу принять от меня в качестве скромного подарка. Ростовский, красивый и модный.

Уголки её губ дрогнули, и на мгновение сквозь маску озабоченности проглянула та Василиса, которая мне нравилась. Живая и весёлая.

— Спасибо, — она взяла пряник, повертела его в руках, но распаковывать не стала. Положила на колени, поверх квитанций. Её улыбка вышла грустной, как солнечный луч в ноябре, посветил и исчез.

— Ну, рассказывай, что там такое сегодня? — спросил я, понимая, что такой разговор точно не вернёт ей легкость. — Что за ужасы у тебя?

Она сделала глубокий вздох и некоторое время молчала. Ветер за пределами салона неспешно нёс холодный воздух, шелестел по корпусу.

— Если в двух словах, Вадим, — произнесла она тихо, и от этого тона у меня внутри все похолодело. — Там всё серьёзно, там убийство.

Я кивнул. Жизненный опыт учит нас, что смерти неизбежны, они были и будут, особенно если ты двоедушник и долго живёшь. Но одно дело смерть, для которой могут быть самые разные причины, а другое — убийство. Когда причиной смерти, независимо от метода, стал другой разумный, человек или двоедушник.

Я промолчал, давая ей возможность собраться с мыслями.

Она повернулась ко мне, глядя прямо в глаза:

— Деревню Лабинка знаешь?

— Только слышал. Село как село, вполне процветающее.

— Это в тринадцати километрах отсюда, в восточном направлении. Там сейчас участковый в отпуске, кажется, в Анапу уехал… Поэтому привлекли Светлану. А я, как ты понимаешь, прилагаюсь к Беккер, пока стажёр. И были мы не на краже какой-то или разбое, а на убийстве, причём это точно не несчастный случай.

— Соболезную, — автоматически произнёс я. Фраза была дежурной, но необходимой, как кофе по утрам.

— Ты не торопись выражать общие формы неискреннего сожаления, — резко перебила она. — Побереги свою эмпатию. Погибший был двоедушником.

О, как! Двоедушник, значит. Один из нас.

— А преступник, — продолжила она, чеканя каждое слово, — вероятно, фанатиком.

Я подобрался, пальцы стиснули руль, хотя мы никуда не ехали. Кожа скрипнула под рукой.

— С этого места поподробнее, — я постарался чтобы мой голос прозвучал не слишком зло. — Если, конечно, ты сейчас не сошлёшься на тайну следствия. Если так, я пойму.