— Михаил Анатольевич! — голос Василисы зазвенел металлом. — Говорите полиции… то есть, мне, как есть! Это вопрос жизни и смерти. Вы покидали рабочее место, общались с чужаками? Что-то ещё, что могло Вас выдать преступно настроенному фанатику?

Дядя Миша вздохнул с вселенской скорбью и закряхтел.

Остатки наведённого целебной магией добродушия его окончательно покинули, он вернулся к базовому состоянию.

— А что? — буркнул он, не глядя на нас. — Я ж тоже человек… ну, условно, на половину. Я как про смерть Панкрата узнал, сам не свой стал. Я же не оторван от реальности, у меня есть «Телеграм» и каналы в ём всякие. Как узнал, собрался, отпросился у начальства, сказал, зуб болит, к зубодёру мне надо, срочно! И поехал на велике. Туда, к конюшне Панкратовской.

Я повернулся к Василисе.

Она молча кивнула, подтверждая, что Панкрат — это убитый накануне дворовой.

— Но меня и прочих селян туда никто не пустил, — продолжал Леший, и голос его дрогнул. — Ленты эти, охрана периметра, тайна следствия, полиция, люди в форме… Я рядом, в толпе зевак постоял, посмотрел. А я его, почитай, триста лет знал. Триста, понимаете вы, сопляки малолетние?

Он резко повернулся к нам, и в глазах его стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы.

— Вам не понять! — взревел леший. — Вы молодые, у вас век короткий, память дырявая. А мы с ним…Он не просто дворовой был!

Дядя Миша раздухарился так, что даже ударил кулаком по дивану. Пыль взметнулась маленьким облачком.

— Он лошадей любил! Он мухи не обидел за всю жизнь, он добрый был, как хлеб из печи! В былые годы, ещё до революции, когда тут казаки стояли… Если лошадки с его деревеньки в мой лес забредали, я им дорогу всегда показывал, следы путал, чтоб волки не нашли. А он… он иной раз ко мне в гости ходил. Ночью, когда люд спал. Сыр приносил. Домашний, солёный. И сплетни.

Леший шмыгнул носом:

— Я от него про Революцию узнал, представьте? Сидим мы, чай на травах пьём, а он говорит: «Миша, царя скинули». А я ему: «Да брешешь». А он: «Истинно так, столица бурлит». Он, почитайте, мой единственный друг был из всех. Это ведь он мне не дал с ума сойти, когда в войну немчура мой лес вырубала. Я тогда выл, мне каждое дерево как палец отрезали, а Панкрат сидел рядом, успокаивал, тоже плакал. А тут его какой-то урод… просто так… как барашка…

Дядя Миша свернулся калачиком на своём диване, отвернулся к стене и замолчал.

Плечи его мелко тряслись.

Мы с Василисой стояли молча. В сторожке повисла густая тишина, разбавляемая лишь гудением сервера в соседней комнате.

Мне стало стыдно за свою нахрапистость. Он ведь тоже человек, хоть и леший. У него чувства, у него друг умер. Целая эпоха, ушедшая в никуда. Для полиции (да и меня тоже) дворовой был просто безымянной жертвой в уголовном деле. А для него — единственный друг.