— Ох… — выдохнул фельдшер. В этом вздохе была вся печаль отечественной медицины. — Что, совсем плох?

— Да. Мы его к Вам сейчас привезём, ладно? — продолжила Василиса, подмигивая мне. — А Вы уже определите, что делать?

— Везите, конечно, — устало согласился Давлет. — Что поделаешь. Здоровье народа — моя первейшая боль и причина для седых волос, которых у меня и так не особенно много осталось. Только в масках с ним общайтесь и руками не трогайте. А то по описанию на желтуху похоже.

— Да что Вы говорите… — наигранно-удивлённо ответила Василиса, — сейчас будем! — после чего сбросила вызов.

* * *

Вечер в посёлке Колдухин наступает не так, как в городе.

В городе сумерки — время, когда город меняется, зажигаются огни офисов, уличные фонари, а грязь на асфальте начинает отражать свет фар автомобилей.

В сельской местности главную роль играет небо. Закатное время — это небо, заполненное красками и не имеющее никаких конкурентов по зрелищности. Цвета меняются, мир темнеет. Тьма прорастает, заполняет собой всё до самого неба, упираясь в звёзды.

Именно в такое время, на границе дня и ночи два детища Ульяновского автомобильного завода: моя «Буханка» и служебный полицейский УАЗик, подъехали к медпункту.

Фельдшерский пункт был уже закрыт, однако, когда мы постучали, нам открыли и впустили.

Приходящая уборщица уже помыла помещение с применением ударных доз хлорки и ушла, оставив дядю Давлета в этих парах в гордом одиночестве.

Теперь он принимал нас в том же приёмном покое, где некоторое время назад диагностировал амнезию у Вилены.

Подозреваю, что ещё немало посещений ждёт Давлета Марксовича.

Я сидел на скрипучей кушетке, стараясь не привлекать внимания. Рядом, на стуле для посетителей устало сгорбился дядя Миша.

Сторож Пескосклада был крайне редким гостем в посёлке, а в медпункте так вообще, наверное, впервые. Чувствовал он себя тут крайне неуютно.

Всё же он леший — это дух леса, существо древнее, стихийное и зависимый от земли и своего «скопления деревьев».

Лицо дяди Миши выражало глубочайшую скорбь. Печалила его не стерильность или запах хлорки, а скорее отсутствия живой земли под ногами. Белый кафель и запах спирта глушили его суть, заставляли его ёжиться.

Как леший вообще ухитрялся держаться в норме, находясь на Пескоскладе среди полей, для меня загадка. Сейчас же тут, в населённом пункте, в максимально оторванной от природы среде, ему вообще приходилось туго. И всё же он стоически терпел.

У двери замерла Василиса. Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, с расслабленным выражением лица, и всё же — напряжённая. Сейчас нужно было, чтобы леший не выкинул какой-нибудь фокус, и все хорошо сыграли свои роли.