Ночь была чёрной, как нутро старого колодца. Не знаю, сколько я был под водой, но несколько часов точно.

Тяжёлые дождевые тучи брюхом легли на крыши, и казалось, что до них можно дотянуться рукой. Я вынырнул из озера резко, но без всплеска, словно подводная ракета. Вода стекала с меня потоками, но я не чувствовал холода. Я был зол, решителен и видел цель.

Я стоял на своём огороде, мокрый и не особенно чистый, и чувствовал, как сила озера перетекает в меня. Я напряг волю, и вода, покрывавшая мою кожу, повиновалась. Она собралась в тысячи мельчайших капель и, словно испуганная стайка мальков, метнулась обратно в озеро, утащив с собой и грязь. Через секунду я был абсолютно сухим и чистым, как будто и не касался воды.

Очистив таким же образом и велосипед, я прислонил его к крыльцу.

Дома я первым делом направился к зеркалу, тому самому, что висело в прихожей и было мной недавно отмыто. Привычным жестом переместил его на диван, подпёр стулом, чтобы не упало.

Я снова поставил перед ним стакан молока, печенье и свечу, тусклый огонёк которой заплясал, отбрасывая на стены дрожащие, уродливые тени. Я предполагал, что он придёт. Он же теперь следит за мной. Этот маленький, сумасшедший двоедушник.

Я замер, глядя в мутную глубину старого стекла. А потом убрался за зеркало, так, чтобы оттуда меня нельзя было увидеть.

Ждать пришлось недолго. Поверхность зеркала подёрнулась рябью, как вода от брошенного камня. И из этой ряби осторожно, боязливо, высунулась одна только голова — всклокоченная, лохматая, с огромными, полными вселенской тоски глазами.

Домовой Казимир, или Кузька, как звали его местные. Правда, им он встречался лишь на улице, они считали его местным блаженным.

Едва он показался, я метнулся вперёд. Моя рука не могла поймать его внутри зеркала, зато я был способен достать его за выступающие оттуда части. Я намертво вцепился в его тонкую, похожую на птичью, шею и рывком вытащил его наружу, в свой мир.

Он заверещал, забился в моих руках, как пойманная мышь. Его визг был тонким, почти ультразвуковым, полным отчаяния и ужаса. Я прижал его к стене, не давая вырваться.

— Тихо! — прошипел я. — Тихо, я сказал! Не бойся. Я не причиню тебе вреда!

Но он не слушал. Он выл, царапался, истерил, и в его глазах плескалось безумие. Пришлось действовать иначе. Я отпустил его, и он тут же сжался в комок в углу. Я пошёл на кухню, взял пачку рафинада, вернулся в комнату и насыпал сахар в стакан с молоком:

— Успокойся, Казимир. Выпей. Я не обижу тебя. Я такой же, как ты, свой. Я — Водяной.

Он недоверчиво посмотрел на меня, потом на молоко. Его маленькие глазки-бусинки бегали, оценивая ситуацию. Он был похож на дикого, затравленного зверька. Но запах сладкого молока, видимо, пересилил страх. Он подобрался к стакану, забрал его у меня и начал жадно пить.