— А и то верно… — она сощурилась. — Позвоню-ка я Зинке из бухгалтерии. Она как раз твои трудовые документы оформляет. Пущай и купчую на тебя оформят по остаточной стоимости. Ты с этой развалиной застрянешь тут почитай — на годы. Все лучше, чем твои наркотики.

— Я не наркоман, — произнес я с усталым вздохом.

— Вот и договорились. Ремонт лучше наркотиков, Вадимка! Хотя по деньгам то на то и выходит.

Я закряхтел.

— А пока бери в качестве служебного транспорта велосипед. Проверенный железный конь, — подвела итог моя пожилая начальница.

— Хорошо. И это… если Вы не против, я после развоза почты личными делами займусь? Дом в порядок привести надо. Огород, всё такое. Там работы на неделю, если одной только паутиной заниматься.

— Валяй, Вадимка, валяй, — благосклонно махнула она рукой. — Вливайся понемногу в наш дружный посёлок.

Я вышел на улицу. Накинул синий халат поверх свитера. Сел на старенький «Урал», тот самый, который сам же вчера и привез. Сумка с письмами тяжело оттягивала плечо. Полы формы, больше напоминавшей больничную пижаму, развевались на ветру. Ветер дул с озера — влажный, щедрый на запахи гниющей листвы и воды.

Моя стихия! Вода — это основа жизни, между прочим.

Я нажал на педали, и велосипед, легкомысленно поскрипывая, покатил меня вглубь поселка Колдухин — навстречу его тайнам, его сектантам и его мёртвым домам.

* * *

Развозка почты в Колдухине была сродни медитации.

Скрипучий «Урал» катился по едва-едва асфальтированной улице, которая легко превращалась в укатанную грунтовку, кое-где изобиловавшую дырками словно от миномётного обстрела.

Мир для меня, молодого почтальона в это время сужался до этого нехитрого ритуала. Брезентовая сумка тяжело оттягивала плечо, пахла старой кожей и типографской краской. Я крутил педали, и новое тело радовалось движению, а древняя душа наблюдала и привыкала к местности.

Мне ещё предстояло решить, останусь ли я тут, как от меня хотел волчок или плюну и перееду. Так-то волчок мне не начальник, а только бессловесный советчик. Могу послушать, могу и проигнорировать.

Местные жители, по большей части, были копиями Марии Антоновны разной степени сохранности. Старушки. Они выходили на стук в калитку, забирали газету или письмо, внимательно меня разглядывали, задавали стандартный набор вопросов: «Чей будешь?», «Откуда такой взялся?», «Надолго ли к нам?». Я отвечал кратко и туманно, что было вполне в духе деревенского этикета — чужак должен быть загадочным, чтобы было что обсудить на лавочках.

Одна из них, баба Нюра, сухонькая, хитренькая, похожая на печёное яблоко, вцепилась в меня мёртвой хваткой. Затащила в дом, пахнущий свежим хлебом и валерьянкой, и не отпустила, пока я не съел тарелку наваристого борща, от которого шёл такой пар, что запотели стекла на кухне. Она смотрела, как я ем, подперев щёку кулачком, и её выцветшие глаза светились каким-то тихим, всепрощающим светом.