Я присел за стол, сдвинув в сторону стопку пожелтевших планов эвакуации какого-то давно канувшего в реку Лету — НИИ. Старческие руки дрожали, не столько от волнения, сколько от векового износа.

Пальцы с трудом нащупали шнур-склейку на толстом картоне. И потянул.

Шнур не поддавался. Папка внезапно потяжелела и упиралась, словно примагниченная к столу. Берендей смотрел на меня с прищуром. Может от дыма, а может ирония у него такая.

Я сжал пожелтевшие от времени зубы и дёрнул сильнее. Из глубин картона донёсся едва слышный скрип, похожий на недовольное матерное бормотание. Я усмехнулся про себя, Берендей всегда любил такие спецэффекты. Наконец, с сухим треском, шнур пошёл, разрывая склейку и папка открылась.

По кабинету прошла едва заметная волна, будто от падения камня в воду. В воздухе коротко и тонко звякнуло, словно лопнула невидимая струна. Мы с Берендеем даже не повернули головы. Обычное дело. Каждая новая судьба, вступая в силу, немного сотрясает реальность.

Архивариус, однако, не выдержал и чуть приподнялся на своём стуле-троне, заглядывая через горы бумаг. Ему, творцу, всегда было любопытно посмотреть на своё творение. Возможно, он даже не знал, что там. Кто там знает, как Берендей творит свою магию.

Я засунул руку в папку и извлёк оттуда паспорт. Новенький, с хрустящей ламинированной обложкой и ещё пахнущий типографской краской. Бумага приятно поскрипывала, когда я открыл первую страницу.

Когда я открыл его, то невольно издал сдавленный стон. Тело пробила крупная дробящая волна, дрожь, словно по нервам пустили электрический ток.

Берендей с пониманием хмыкнул. Его лицо, обычно непроницаемое, как кора старого дуба, изобразило нечто похожее на сочувствие. Он крякнул, отвернулся и своей лапищей отворил дверцу старого дубового шкафа. Оттуда на свет явилась пузатая бутылка коньяка «Сараджев» с цифрой «35» на этикетке. Следом извлеклись два тяжёлых гранёных стакана для виски. Берендей плеснул в них коньяк. Движение было небрежным, он даже не смотрел на стаканы, но янтарная жидкость замерла на идеально ровном, одинаковом уровне в обоих.

Он протянул один стакан мне. Не дожидаясь ответа, легонько стукнул своим стаканом о мой и одним глотком осушил его.

Я помедлил секунду, глядя на своё отражение в тёмной жидкости. А затем залпом выпил. Огонь обжёг горло и хлынул в желудок. С грохотом поставив стакан на стол, я посмотрел на свои руки.

Руки, которые держали стакан, были не мои. Вернее, мои, но другие, новые. Вместо сухой, морщинистой кожи с пигментными пятнами и узловатыми венами, я видел сильную, гладкую ладонь с крепкими, длинными пальцами. Сто лет у меня не было таких рук. Ну, может, не сто. Лет шестьдесят, или около того. Я тяжело задышал, стирая со лба внезапно выступившую испарину.