— Я готов.
Я посмотрел на небо. Вечерело, солнце клонилось к закату…
Игра окончена. Я выиграл. Мы выиграли. Завтра — Печати, послезавтра — дорога домой.
Глава 13
Большой зал Школы я видел впервые.
Это было главное парадное помещение — огромное, с высокими сводчатыми потолками, расписанными фресками. На фресках изображались сцены из истории: древние кормчие, ведущие флотилии через бури; строители шлюзов, возводящие каменные громады; купцы, торгующие на пристанях. Всё это в голубых, зелёных и золотых тонах — цветах воды, земли и богатства.
Вдоль стен — высокие окна с витражами, через которые утренний свет падал цветными пятнами на каменный пол. В центре зала — длинный ковёр, ведущий к возвышению, где стоял массивный стол из тёмного дуба.
За столом сидели члены совета Школы. Я насчитал семь человек: Главный Мастер в центре, Дьяк справа от него, Старший Наставник Дометий слева, и четверо других — Наставники, чьи имена я не знал, но лица видел на занятиях.
Зал был полон. Студенты — все курсы, человек сто, не меньше — стояли по обе стороны от ковра. Их лица выражали разное: любопытство, зависть, уважение, недоверие. Кто-то смотрел на нас с откровенной неприязнью — боярчики, которые считали, что Печати должны доставаться по праву рождения, а не по заслугам.
Владимир Ржевский стоял в первых рядах — лицо его было каменным, но глаза горели ненавистью. Я чувствовал его взгляд на себе, тяжёлый и обещающий неприятности. «Он полон злобы, — подумал я. — Я обошёл его на вступительном испытании, прошёл туда, где он провалился бы. И теперь получаю Печать раньше него».
Феофан, тот самый, что пытался отобрать модель у Кузьмы, стоял рядом с Владимиром. Он смотрел на нас с кислым выражением лица, но без прежней наглости. После нашего разговора во дворе он держался в стороне, не задирал. Но симпатии к нам явно не испытывал.
Гавриил Медведев стоял чуть поодаль — расслабленный, с лёгкой улыбкой. Он кивнул мне, когда наши взгляды встретились. Признание. Уважение человека, который понимает игру и ценит тех, кто играет хорошо.
Рабочие и мастера стояли у дальней стены — те самые, что помогали нам спасать судно. Молодой парень, которого Кузьма обещал обучить механике, тоже был здесь. Он улыбался широко, показывал большой палец. Поддержка.
Иван Васильевич стоял у стены справа — в стороне от официальных лиц, но на видном месте. Его лицо было непроницаемым, но когда я посмотрел на него, он едва заметно кивнул. Одобрение? Поддержка? Признание, что я оправдал его ожидания?
Мы с Кузьмой стояли в начале ковра, у входа в зал. На нас были чистые кафтаны — не парадные, не расшитые, простые студенческие. Но чистые, выглаженные, приличные.