Я подумал:
— Мне нужен военный совет. Собери всех: Егорку, Артель, мастеров. Завтра вечером я объясню план. Распределю задачи. И мы начнём.
Анфим кивнул:
— Будет сделано.
Он вышел. Никифор последовал за ним, бормоча себе под нос что-то про «безумцев и паровые машины».
Я остался с Кузьмой.
Он сидел, глядя на стол, на схемы, которые я набросал углём.
— Мирон, — сказал он тихо. — Я правда не понимаю, как это работает. Пар толкает поршень… почему? Как? Это колдовство?
— Не колдовство, — ответил я. — Физика. Когда вода кипит, она превращается в пар. Пар занимает больше места, чем вода. В тысячу раз больше. Он расширяется. Если запереть его в замкнутом пространстве — он давит на стенки. Очень сильно. Мы используем это давление, чтобы толкнуть поршень. А поршень передаёт движение колёсам.
Кузьма слушал, морща лоб:
— Это… это звучит просто. Слишком просто. Почему тогда никто раньше не делал?
— Делали, — ответил я. — Просто не здесь. В другом месте. В другое время. Я… я помню это. Как будто видел.
Кузьма посмотрел на меня чуть испуганно:
— Ты странный, Мирон. Иногда ты говоришь так, будто прожил две жизни. Как будто знаешь то, чего не должен знать.
Я не ответил. Просто смотрел на него.
Кузьма вздохнул:
— Ладно. Неважно. Главное — ты веришь, что это сработает. А я верю в тебя. Значит, попробуем.
Он встал, потянулся:
— Спать пойду. Завтра, похоже, начнётся ад. Нужны силы.
Он вышел.
Я остался один.
Сидел за столом, глядя на угольные схемы.
Паровая машина. XV век. Средневековье. Нет литья, нет стали, нет станков.
«Это безумие. Но это единственный шанс».
Глеб построил бы. Он знает принцип. Он видел чертежи, учебники, музеи. Но Глеб мёртв. Остался только я. Мирон. Шестнадцатилетний парень с воспоминаниями взрослого. И мне нужно построить то, что не должно существовать ещё триста лет.
Я закрыл глаза.
Завтра начинается война. Не с мечами. С молотками, горнами и отчаянием. Либо мы построим чудо, либо умрём, пытаясь. Третьего не дано.
Глава 18
В избу Анфима набились люди. Я насчитал одиннадцать человек, помимо себя, Кузьмы и хозяина дома. Все мужчины, все старше тридцати, все с жёсткими лицами и мозолистыми руками. Рыбаки, плотники, кузнецы — костяк Артели.
Воздух был густым от дыма лучин и запаха немытых тел. Тесно. Душно. Напряжённо.
Они смотрели на меня с недоверием.
Я стоял спиной к стене, лицом к толпе. Анфим — справа от меня, Никифор —слева, Кузьма — у двери.
Ефимка стоял в первом ряду — руки скрещены на груди, лицо насмешливое. Рядом с ним — старый Серафим, мастер-плотник, седая борода до пояса, руки как лопаты. Чуть дальше — братья-кузнецы, Данила и Тихон, оба широкоплечие и хмурые.