Лет в тринадцать у меня было несбыточное желание: собрать всех гопников, которые не давали мне жизни, малолетних шлюх типа Фадеевой, преступников, садистов, наркоманов и отправить на Марс, на рудники. Теперь же я не просто видел — ощущал, что за каждой мразью типа Мороза и Пацюка стоят люди, которые их искренне любят и зависят от них. Теперь я — причина вдовьего и сиротского горя.

Запрокинув голову, я мысленно закричал: «Кто я такой, чтобы решать, кому жить, кому умирать? Это непосильная ноша для меня! Я отказываюсь быть палачом, пусть даже вы там решили, что этот человек достоин смерти! Пусть даже он десять раз ее достоин!»

И прошлый я, и будущий были сторонниками смертной казни: мне казалось правильным, когда жизнь за жизнь — но ровно до того момента, пока я не имел никакого отношения к исполнению приговора. Теперь же пришлось взглянуть на проблему под другим углом, и в поле зрения попали люди, которые ни в чем не виноваты, например, эти женщина и парень.

На вой из подъезда выбежал знакомый алкаш, пожевал губами, почесал в затылке и отступил в тень — не хотел прикасаться к чужому горю, словно оно было заразным.

Во мне же насмерть сцепились чувство вины, гонящее прочь отсюда, и желание помочь женщине, теряющей кормильца, и подростку, который мог осиротеть, — вдруг Мороз не умер, и его удастся откачать?

— Помогите, — прохрипела женщина и проорала в пустоту: — Сделайте что-нибудь!

Нежелание стать палачом заставило меня выйти из тени и крикнуть:

— Скорее к нему! Вдруг еще не поздно.

Парень говорил, что отец не дышит, но вдруг он ошибся?

Женщина подобралась, вскочила, указала направление.

— Артем, проведи!

Она ухватилась за призрачную надежду, наплевав на то, что я — мальчишка. А вот парень посмотрел скептически, качнул головой, и мы побежали, а его мать заковыляла следом, подвывая и причитая. Мы неслись по грунтовке не чуя ног. Артем чуть не упал, но устоял.

И вот мы на месте.

Груды железа, наваленные вдоль забора, золотятся в свете двух фонарей, установленных на железных столбах, тянет ржавчиной. Заливается лаем носящаяся вдоль железного забора крупная псина. Вот арматура, вот остов разбитого «Москвича», велосипедная рама, табличка с памятника, могильная оградка…

Артем со скрежетом открыл калитку, схватил пса за цепь, оттащил в сторону и кивнул на распахнутую дверь приземистой хижины, откуда лился свет.

Я вбежал внутрь. В два прыжка преодолел прихожую и замер перед распластавшимся на кухонном полу чернобородым мужчиной, похожим на лесника. Остекленевшие глаза смотрели в потолок, рот приоткрыт, губы посинели, кожа бледная.