Самые младшие парни достались нашей Илоне Анатольевне, которая что-то им терпеливо втолковывала. Гаечка, доедающая свою кашу, вдруг вскочила и указала на море.

— Народ, посмотрите, какой закат! Это просто песня!

Половина детей занялась обустройством лагеря, вторая часть, настроенная на лирику, смотрела на горизонт, наливающийся багровым. Зловеще-красное солнце катилось по морю. Парень из старших взял с собой фотоаппарат, не «Полароид», а обычный советский, и фотографировал лагерь издали. Борин фотик я брать побоялся — все-таки дорогая вещь, жалко, если кто-то его умыкнет.

Боря обещал приехать в последний день с дрэком, сфотографировать победителей турнира и сделать коллективные фотографии отрядов. Наблюдая за ребятами, я жалел себя-взрослого: в детстве он был этого лишен, а учения — ну совсем не то, там муштра, а тут — свежий ветер свободы.

Может быть, кто-то вынесет отсюда любовь к природе, научится ценить прекрасное.

Тимофей вместе с нами созерцал закат, потягивая чай из кружки.

— Что-то есть в этом зловещее, — задумчиво сказал он, глядя, как багряное солнце тонет в море, помолчал немного и перескочил на другую мысль: — Мне с детства хотелось увидеть солнечную дорожку, как в фильмах показывают, и искупаться в ней, но солнце всегда садится вот в такую дымку, и блики размазываются по воде. Сейчас, видишь, тоже.

— Зловещим закат кажется, потому что красный — цвет нашей крови, цвет опасности, — блеснул знаниями я, используя знания взрослого.

— Бабушка в приметах хорошо разбиралась. Так вот, она говорила, что, если закат такой красный, это ветру.

— Тут всегда ветрено…

К нам подошла Лихолетова.

— Красиво, правда? Вообще обалдеть!

Она встала рядом с Тимом, но его волновал закат и моя Наташа, но не она. Или Натша — все-таки в первую очередь, а остальное фоном? Бывшая жена меня-взрослого любила Цветаеву и часто читала ее вслух. И одна фраза намертво въелась в мозг: «Вы когда-нибудь забываете, когда любите — что любите? Я — никогда». Наверное, я не люблю Веру, потому что забываю о ней, когда занят, а значит, могу забыть окончательно, и это хорошо.

Заиграла гитара. Я сразу понял, что исполняет не профессионал, обернулся. Наш Мановар, сев подальше, между палатками, раскрыл тетрадь с аккордами и перебирал струны, шевеля губами — репетировал перед выступлением.

Увидев, что появился конкурент, Самочкин уселся на свое место, недобро покосился на Гаечку, которая фальшивила и портила ему кайф, заиграл «Wind Of Change», но тут сам опростоволосился, потому что играл он, конечно, хорошо, но пел — не очень, особенно паршиво брал ноты. Эту песню Гаечка знал, и спикировала на Самочкина, запела.