— Я грузын, завут Гоги!

Собравшиеся вокруг дети тоже смеялись. Но радость их длилась недолго, потому что нагрянула рассвирепевшая альбиноска Игоревна, попыталась схватить его за ухо, но он увернулся.

— А ну живо на берег, грузин! И в воду больше ни ногой.

— Но почему? — возопил он. — Я на море вырос, вон как плаваю!

Однако, видя, что Нину Игоревну трясет, погреб на берег. Прежний Чума ее и ударить мог. Все-таки есть прогресс!

Любка последовала за Юрой, футболка раздувалась в воде, как огромная бурая медуза. На берегу она потащила его к своему полотенцу, показывая маску, которую мы забраковали. Чума взял ее, но в море идти не рискнул, решил подождать, пока гнев Игоревны ослабеет.

Самышкин плавал брезгливо, неохотно, словно его кто-то заставлял. Не выдержал через пять минут и передал снаряжение следующему счастливчику.

Два часа пролетели, как один миг. На берегу выросла метровая полукруглая стена из морских камней, за которой дети прятались от солнца.

Мы собрались еще немного понырять, когда москвичи отправятся на обед, но они так раздухарились, что оттягивали момент ухода, и пришлось их сопровождать. К тому же Гаечка заинтриговала письмами — во множественном числе. Значит, интервью Тимофея все-таки дало отклик, мы показали американскую мечту по-русски, и одинокие души откликнулись.

Бедные постсоветские люди, наивные, как игуаны Галапагосских островов. Никогда не видев человека, они совершенно не пугались путешественников, и те истребляли их сотнями. Мы ведь и правда пользуемся теми же механизмами, что и секты, которые заманивают людей, чтобы их использовать. Как же хорошо, что удалось успеть первыми!

Расспросить Гаечку, кто и что писал, я не смог, потому что ребята, с которыми мы плавали, окружили каждый своего инструктора, и посыпались вопросы:

— Я видел рыбу с зелеными полосками!

— А я страшную коричневую!

— А медуза, которую Юлька испугалась, совсем не страшная.

— Когда будут дельфины?

Еле успевал отбиваться и рассказывать, что те рыбы — зеленуха и собака, они не промысловые. Дельфины будут во время спортивного лагеря, не здесь, здесь они далеко плещутся.

Любка шла впереди рядом с Чумой, он ходил гоголем, что-то изображал, она благодарно хохотала. Вот бедолага Желткова, кто ее по голове погладит, того она готова любить. Надо с Чумой поговорить по-пацански, чтобы не обижал ее. А то Любка как разозлится, как заколдует, превратит его в осла.

Возле школьных ворот наши с москвичами дороги разошлись, они повернули к школе, мы — к Илюхиному дому, на базу, где в прохладе был заперт мой Карп.