Когда родители уединились на кухне, Наташка сказала:

— Давайте свалим из дома? Пашка, тебе все равно пофиг, тебя тут не кормят.

— Обязательно, — соврал я, просто ей нужно было это услышать, — но сперва надо подготовить место.

На самом же деле я рассчитывал, что отец уйдет к своей Аньке, а мы останемся.

Из кухни папаня вышел раскрасневшийся и довольный, указал на Борьку пальцем.

— Борис, надо поговорить.

— Па, говори здесь, — вступился за брата я. — Все ж свои.

Когда добрый, он вряд ли распустит руки, но все равно Борьку было жалко.

— Ты побил девочку, — сказал он с упреком, — мне Маргарита Ильинична звонила.

Боря указал на царапину на своей щеке и синяк на скуле.

— Я оборонялся! Это она на меня напала!

— Ну и что, — повысил голос отец. — Девочка — это девочка. Чтобы в последний раз я такое слышал от учителя!

Я сжал челюсти, чтобы не брякнуть про двойные стандарты.

— Ты видел ту девочку? Это Кинг-конг! — возмутился Борис. — Да она бы меня убила…

Я легонько ущипнул его за руку — молчи, мол, и он понял, смолк, только ноздри раздувал от негодования. Отец, чувствуя себя победителем, протопал к телеку, и мы переместились на кухню. Я распахнул окно, впуская в квартиру майскую свежесть.

Стемнело. Дождь закончился, туча, недовольно ворча, уползла за гору, и на небо высыпали звезды.

— А вы видели ее? — не удержался Борис. — Вальку? Она всех в классе бьет! Баба-кабан!

— Ты оборонялся, все правильно, — ответил я и вспомнил, что, устраняя террористов, спецназовцы обязаны в первую очередь отстреливать женщин-террористок как наиболее отчаянных и непредсказуемых.

— Вот! — проворчал он.

— А я — не девочка, значит, — прошипела Наташка. — Меня — можно, получается?

— Просто наш папа — чудак с большой буквы «м». Другим он не станет…

Я смолк, когда он вошел. Все так же насвистывая, отец налил себе воды в чашку и удалился к телеку.

— Хорошо, хоть дождь кончился, — мечтательно сказала Наташка.

Видимо, из-за дождя родителей сморило, и они улеглись спать раньше обычного. Нам рано вставать в кои то веки было не нужно, и мы просидели до одиннадцати, а потом разошлись, и я сразу вырубился.

Вскочил я от истошного женского крика. Распахнул глаза. В кухне возмущенно причитала Наташка. Доносился отцовский бас. На крик выбежала мать, встала в проеме двери и принялась отчаянно грызть ногти и царапать свою шею. Борька застонал и отвернулся к ковру.

Я знал, что скоро случится, и, поднявшись, мысленно перебирал предметы, которые были в досягаемости и могли послужить оружием. Не кастет. Не цепь. Топор? Табурет…

Обрез! В шкафу на балконе заперт обрез.