— Да ты не спеши, читай, я не тороплюсь, — опять этот участливый тон… пришибу. Но потом.

Сосредоточиться! Так: это ни о чём, был, не был, отсутствовал, телефон недоступен, роуминг, а, вот. Хамон… манго… эдельвейсы. Эдельвейсы! Ма…ша? Ведь никому же я не говорил про них больше? Или говорил? Да ну, с чего бы? Не говорил, никто не знал больше. И, чуть дальше — нэцке! Это уж точно, никто знать не мог, никому я не показывал, подарил сразу, как привез, из кармана не вынимал, и времени совсем немного прошло, неделя! Ну две. Мысли скачут, как бешеные, только ни одной по делу.

Маша…

Закрываю глаза, бумаги из разжавшихся пальцев с тихим шелестом падают на пол.

Лысый всё понял без слов. Вот интересно — он всерьёз рассчитывал на то, что я сразу сольюсь? По другому объяснить не могу — не должен следователь настолько злобно метелить допрашиваемого. Или он просто решил вспомнить былое? Рассчитаться за тот мой уход со стадиона? Впрочем, размышлял я недолго. Очень быстро Лысый вышиб из меня всякую логику, все способности соображать, все желания и все надежды. Даже не могу сказать, что я ждал — нет, я просто плавал в кровавом тумане на границе потери сознания… Этот урод оказался куда менее умелым, чем охрана: те били больно, но как-то почти без последствий, я потом даже синяков не обнаружил. Тут же всё кончилось куда хуже — разбитый нос, губы, шатающиеся зубы, наливающийся синевой кровоподтёк на груди — это я, видимо, с табурета упал неудачно. Или на табурет.

В итоге нашей милой «встречи выпускников», сам идти я не мог, совсем. Хорошо, что жлобы из охраны не стали гнать меня в камеру так же, как на допрос, а просто утащили на плечах. «А тут, пожалуй, даже неплохо», — говорю про себя, когда удается, наконец, лечь. Просто лечь. И черт с ними, с цепями — просто лечь. Всё потом.

* * *

И опять трое «суток» в камере. На этот раз я даже не злюсь, что тут сижу — Лысый отметелил меня слишком сильно, я просто прихожу в себя. Удивительно, но лицо у меня почти сразу зажило, а вот боль в груди терплю с трудом. А ведь сначала я был уверен, что всё окажется наоборот, и я ещё долго буду пугать людей распухшей рожей. Хотя — где тут людей взять… Разве в соседней камере только, такие же арестанты.

На следующий «день» после допроса внепланово пришёл какой-то хрен в такой же зелёной форме, как и у охраны, осмотрел меня, послушал стетоскопом, помазал чем-то самую злую ссадину на груди и свалил, не сказав за всё время ни одного слова. Я не дождался даже обычного «дышите — не дышите» — как-то он обошёлся так. Интересно, это потому, что никто меня тут сколько-то всерьёз лечить не собирается, или это пресловутое «дышите» на самом деле вовсе не обязательно?