слышит ее. Она думает: у ее мужа две женщины. Две женщины — это выбор. Две женщины — это не про любовь. Любовь иногда застает врасплох. Можно любить кого-то, можно думать, что навсегда останешься ему верным, но вдруг — внезапно, совершенно неожиданно — встречаешь кого-то другого, и этот человек проникает в самое сердце, ловит на крючок. Это — любовь, а против любви нет никакого средства. Она вот встретила мужчину, который умеет плакать, и ничего не смогла с собой поделать. Она полюбила его. Но две женщины… две женщины одновременно… Две женщины — это уже не любовь: это несомненное оскорбление, желчь, которой плюют прямо в лицо. Это все равно что сказать: «Толстая тупица, мне плевать на тебя, мне пофиг, что ты и кто. Я трахаюсь на стороне. Я изменяю тебе, я обманываю тебя. Ты женщина, которой изменяет муж. Но ты все равно будешь жить со мной». Она вспоминает о ночах, проведенных на полу, потому что «сучки должны спать на полу», она вспоминает о прощении, которое должна была вымаливать, когда ее муж вбил себе в голову, что она спит с Кристианом, с адвокатами из ее конторы, со стажером, которого он увидел, когда тот, на ее беду, вышел за ней из здания. Он шпионил за ней, упрекал ее за связь с кассиром с 32-й кассы, с аниматором из центра отдыха, с директором школы… Она вспоминает немыслимые вещи, которые он говорил ей про жирные ляжки и про то, что она, блядь, раздвигает их перед кем ни попадя. Вспоминает жесты, сопровождавшие оскорбления, грубые пальцы и когти стервятника, разрывавшие ее надвое, чтобы разглядеть орудие воображаемого преступления, обнюхать ее признанную виновной промежность, покопаться в ее плоти, чтобы найти доказательства. Она вспоминает все, что делал с ней господин Ланглуа ровно в то самое время, когда он трахался на стороне. Все видится четким и далеким, будто фильм об ужасах, которые происходят с кем-то другим. И все это время она, Сандрина, благоразумная Сандрина, спокойно занимается хозяйством, Матиас делает уроки, горячие блюда стоят на столе. А он спал с другими женщинами? Голос вопит: Дура! — громко, оглушительно, с дрожью израненного союзника. — А он, а он сукин сын. — Сандрина? Сандрина? — окликает ее полицейская. Сандрина возвращается. Она здесь. Я здесь, говорит голос, который прячется в ней. Он полон ярости. Но Сандрина еще сомневается. Ведь она никогда не злилась на других — только на себя, и она не уверена. А в чем она уверена? Вот в этой женщине. Которая сидит напротив. В ее голубых джинсах, с обгрызенными ногтями. — Сандрина,