18
В воскресенье утром Сандрина печет пирог. Для нее это как обряд, который полагается исполнять. Нет больше пальчиков, которые залезут в сырое тесто. С тех пор как она подписала бумаги, кучу бумаг — она уже и не помнит каких именно, — о сыне он не заговаривает. Можно подумать, ребенка никогда и не было.Она смотрит в окно, дерево в глубине сада начинает желтеть. Кладет руку на живот.Он спускается и говорит, что идет играть в теннис. Машина выезжает из гаража, и Сандрина потухшими глазами смотрит на спортивную сумку, которую он забыл в прихожей, на торчащую из нее ручку ракетки. Может, теперь, когда у него все есть, он перестанет лгать? Или он еще не все получил?Она думает о своей работе, которую он пока еще не отнял. О своей машине. И о счете в банке, которого больше нет.Духовка подает сигнал о завершении программы. Сандрина вынимает пирог, и ее тошнит от сладковатого запаха.В обед от него нет новостей, в полдник тоже. Он приходит поздно, ночь, отгрызавшая день по кусочкам, давно уже наступила. От его одежды пахнет пряным свежим воздухом. Он спрашивает, выходила ли она.— Нет.Это правильный ответ, если он в него верит.Он снимает куртку и продолжает допрос:— Никто не приходил?— Нет, никто.Он берет телефон Сандрины, просматривает журнал вызовов. Потом проверяет городской телефон.Он удовлетворен. Сандрина имеет право на поцелуй, которого она не просила и который пахнет чужими духами. В этот раз ей удается удержаться от рвоты, она лишь говорит, что ей надо в душ.Он говорит, что не ужинал.Это еще один его коронный номер, и вот что это значит: она должна ужинать вместе с ним, голодна она или нет, хочет спать или не хочет.Сандрина достает из холодильника таппервер с супом, который она приготовила во второй половине дня, пока он был неизвестно где. Но супа он не хочет. Она разогревает гордой блю, и кухня наполняется запахом жира.На десерт он съедает кусок пирога и находит его суховатым. Сандрина не отвечает. Она чувствует, что устала, что ей нехорошо, ее чуть ли не лихорадит. Напряжение в затылке отнимает все силы, у нее только одно желание — постоять под горячим душем.Пока она убирает со стола и загружает посудомойку, он говорит:— У тебя живот вырос.Слова доходят до нее, когда она наклоняется над корзинкой для приборов. Сандрина надеется, что дрожь ее голоса можно списать на неудобную позу. Она говорит:— Да? Может быть.И молится про себя, чтобы на этом все закончилось. Она не знает, ущипнет он ее за попу, скажет: «Поросенок ты мой», или рявкнет: «Тебе надо бы постараться похудеть, ты такая толстая, что мне за тебя стыдно», или же прорычит: «А на фига тебе худеть, сука? Чтобы трахаться? С кем?!»Но ничего такого не происходит. Откуда-то из дальней дали до Сандрины доносится голос, хотя, может быть, это просто шумит кровь, прилившая к голове. Ей кажется, что этот голос говорит:Надо думать, другая женщина хорошенько его вымотала, раз он так быстро отстал.Она выпрямляется, шум в ушах стихает.