этаж и раздевается. Она помылась вчера вечером, но он прав: от нее воняет. Она слишком сильно испугалась, когда он ее ударил, и от нее воняет. С отстраненным любопытством она нюхает свою одежду. Это она и не она, это новая версия ее запаха, потому что и страх был другим, новым. Может быть, в ответ на неизведанное ее тело всякий раз будет исторгать из себя другой пот и другой запах. Господин Ланглуа никогда прежде так ее не бил. Раньше он толкал, припечатывал ее к стене, иногда таскал за волосы, но никогда не бил вот так, прямо в лицо, три удара подряд в одно и то же место, и в ванной комнате она долго глядит в зеркало на свою постепенно распухающую щеку. Маленький сосуд лопнул в левом глазу, глазное яблоко покраснело; она повторяет про себя: яблоко, яблоко, яблоко, яблоко… Он трижды ударил ее в лицо, с левой стороны. Она надевает джинсы, блузку, черный жилет; это те вещи, которые ей нравятся, те, что защищают ее, это ее доспехи, ее броня. Спускается вниз одетая, но без макияжа. Нет такого способа, который сумел бы скрыть ее щеку, разве что отсечь ее ударом ножа — вот выход из положения, очень похожий на тот, что сделала сводная сестра в страшной волшебной сказке: та отрезала себе большой палец на ноге, чтобы влезть в хрустальную туфельку. Завидев ее, он ставит матч на паузу и идет ей навстречу с распахнутыми руками, губы дрожат. — О, о, Сандрина, любовь моя, любовь моя, ты только посмотри… Мужчина, который плачет, заключает ее в объятия. Она напрягается — ей ненавистно мгновение, когда плачущий мужчина вытаскивает ее из кокона, в котором она укрылась; она далеко, в другом месте, а он притягивает ее к себе, вытаскивает туда, где ей плохо и стыдно, здесь и сейчас. Он гладит ее по спине, по лицу и шее, он плачет у нее на плече, и она чувствует, как намокает ее чистая блузка. Затем он увлекает ее на диван и силой усаживает, чтобы поплакать с удобством в свое удовольствие. Сандрина больше не противится — горячность мужчины, который плачет, согревает ее. Она снова здесь, с ним, а он садится на пол рядом с диваном, прижимается лицом к ее коленям, гладит их, целует; он сожалеет, умоляет, он раскаивается, лицо его искажено от слез. Конечно же, они никуда не идут — ей нельзя показаться на людях. Он приносит завернутые в салфетку кубики льда, чтобы она приложила их к щеке, и едет в японский ресторан за суши. Она смотрит на привезенную им еду и спрашивает себя: не проверка ли это? Не догадался ли он о крошке, не хочет ли вынудить ее признаться? Ей не хочется вспоминать,