19
В понедельник вечером, когда Сандрина возвращается с работы, он уже дома, листает журнал. Он поужинал, грязная тарелка стоит на кухонном столе.Сандрина должна выбирать: уволиться, как положено, или просто больше не ходить в контору, потому что он запрещает ей работать.Он спокоен, и это хорошо. Он не говорит, когда именно это должно произойти, и она не знает, сколько у нее времени. Может, он и сам этого не знает, но она предупреждена.У нее появляется ощущение, что жизнь усложняется. Что в ней теперь гораздо больше подводных камней, которых она должна избегать, ответов, которые надо угадывать, и трюков, которые все сложнее и сложнее исполнять, и при этом она получает от него все меньше и меньше указаний. Она противится и упирается, как глупая собака, не понимающая, чего от нее хотят.Сандрина не отвечает и тем более не возражает. Это покорное молчание его удовлетворяет, он гладит ее по спине. Значит, все хорошо.
20
В пятницу вечером он не приходит домой, и Сандрина усеивает свою грудь мелкими ранками. Всегда найдется, в чем покопаться, что почистить; целый час она выдирает крохотные, почти невидимые волоски, разбежавшиеся по нежной коже груди, расковыривает подозрительные поры иголкой, которую стащила из запаса Каролины. Она причиняет себе боль и злится на себя за это, но ее пальцы не останавливаются, пока кожа не становится изуродованной, отталкивающей. Зато теперь у него есть отличная причина ходить на сторону и совать свой член, куда ему приспичит. По меньшей мере теперь она в самом деле омерзительна, и для его измен есть основание. Когда ей наконец удается себя остановить, она выбрасывает иголку в мусорку, садится на пол и плачет. Нет пощады, нет оправдания и нет утешения. Достает заживляющий крем и просит у себя прощения. Молит о каком-то неопределенном прощении у какого-то неопределенного существа. Ей очень жаль, что она превратила себя в поле битвы. Идет в постель и ложится в пустом доме, чье молчание напрягает. Она к этому так и не привыкла. Но его нет, так же как и новостей от полицейских, нет и их машины на улице. Устройство для вызова по-прежнему лежит в кармане брюк, аккуратно сложенных на стуле у изножья кровати. Может быть, его уже отключили, но в любом случае она им не воспользуется. Потому что все хорошо. Все плохо, но все хорошо. Он вернулся на следующий день и принес с собой запах секса с другой женщиной. Запах падали. Сандрина непроизвольно поморщилась, и он воспринял это как упрек. Она не произнесла ни слова, только сморщила нос. Он не закричал на нее — просто размахнулся и ударил ее по лицу. Трижды. Очень сильно. Она согнулась пополам и упала на пол. Все очень просто. Теперь только так. Новые правила. Она должна их запомнить. «Я сама виновата. Я держалась слишком прямо. Была непочтительна», — думает Сандрина. Она все еще лежит, потому что не знает, имеет ли право подняться. В кармане спрятано устройство для вызова, оно давит на складку в паху, но Сандрина не прикасается к кнопке. Сморщив нос, она получила три удара в лицо. Кто знает, что будет, если она нажмет на кнопку. Если придут полицейские. Или не придут. Он выходит из душа, помогает ей подняться и просит прощения. Говорит, что хотел бы сводить ее на обед в ресторан, но в таком виде она не может пойти, потому что от нее плохо пахнет. «Надо помыться, а там будет видно, как мы поступим, хорошо? Но сначала мы с тобой кое-что сделаем…» Он говорит с ней чуть ли не ласково. Сандрина идет на второй