носками. Отвергается еще одна передача, наконец отец говорит: — Ладно давайте вашу документалку. Он находит нужный канал, и в этот момент голос за кадром подводит итог: «…в ближайшие годы» — затем идут финальные титры. — Ну вот, уже конец! — Отец возмущен так, как будто это их вина. — Иди спать, Матиас. Мальчик опускает ноги на пол и спешит в свою комнату. — А где «спокойной ночи»? — звучит ему вслед низкий голос. Ребенок застывает, упираясь взглядом в носки, говорит: — Да, спокойной ночи. — Ступай, — разрешает отец; он негодует; весь мир негодует, и сумеречное небо наваливается всей своей тяжестью на уже давший трещину дом. Хорошо бы унять его раздражение, думает Сандрина, но как? Он все время отмалчивается, уклоняется от разговора, ясно, что он не желает обсуждать ни завтрашний день, ни вчерашний, ни тот, когда по телевизору показали его первую жену, и Сандрина не хочет настаивать. Она спрашивает наобум: — Может, чаю? И немедля получает резкий окрик: — Это ты мне? Сандрина колеблется. Ей кажется, что снаружи по плиткам террасы стучат капли дождя — неужели пошел? Она говорит: — Да, а кому же еще. — И пытается усмехнуться, как будто это всего лишь шутка, но она знает, что это не так. — А-а… наконец-то ты вспомнила, что я тут живу, а то я уж думал, что я в чужом доме, в гостях. — Он цедит слова сквозь зубы, швыряет пульт на мраморный пол, встает с дивана и идет к лестнице. Сандрину берет оторопь, она восклицает: — Подожди, не уходи, что с тобой? Он не останавливается, он поднимается наверх и чуть ли не кричит: — Сколько раз повторять: дверь должна быть открыта! — Потом идет дальше, и все. Внезапно на Сандрину наваливается усталость; напряжение отняло у нее все силы. Снаружи только теплый ветер, гроза так и не разразилась. Она опускается на пол, собирает части пульта, вставляет выскочившие из него батарейки. Теперь надо подняться, поправить подушки на диване, разобрать посудомойку. Каждая нога весит не меньше тонны, но она делает все, что полагается, и благодаря повседневным обязанностям избавляется от боли и тревоги, повторяя про себя: «К тому времени, когда я приду в спальню, он уже успокоится и мы сможем поговорить». Но когда она все заканчивает, принимает душ и заходит в спальню, он лежит недвижимо, отвернувшись к стене, и Сандрина засыпает с ожиданием бури.

7

7

Она просыпается на рассвете. Небо по-прежнему черное, а сад изнемогает от жажды. Дождь так и не пролился; сквозь сон она различала короткие вспышки молний и раскаты грома, и небо представлялось ей громадной бесплодной и немой утробой, способной разродиться лишь тихим урчанием. Спускается на кухню, с опаской открывает кофе, и к горлу тут же подступает тошнота: опять этот отвратительный запах тунца. Наверное, надо показаться врачу. Может, с ней что-то не так, что-то серьезное, откуда это извращенное восприятие запахов? Опухоль мозга — вот что у нее такое. Она ослабеет, зачахнет, сделается смертельно бледной, как героиня классического романа, и они оба, ее мужчины, придут к ней в больницу — навестить. Любящие руки будут сжимать ее исхудавшие пальцы, «Я люблю тебя, я тебя люблю, не умирай», — скажет каждый из них, и она с последним вздохом прошепчет: «Будьте счастливы…» — и оставит их первой жене. Но они никогда ее не забудут, обольют слезами ее смертное ложе, думая про себя, что она нужна была им для счастья, и первая жена, та, которая вернется и завладеет и домом, и обоими мужчинами, сделается навеки второй. Это о ней, о Сандрине, они будут сожалеть; ее фотография будет стоять в желтой рамке, и она глазами загадочной Сфинкс изо дня в день будет следить за каждым шагом Каролины. И первая жена содрогнется, ей будет не по себе, этой самозванке, которой позволили жить в ее собственном доме. И тогда, только тогда, они будут на равных. Первая станет второй, вторая — первой. Сандрина пьет чай, ежится, бюстгальтер жмет и врезается в тело. Похоже, она опять поправилась. Мысль пролетает мимо невесомым перышком. Раньше она бы вся напряглась, запаниковала, растерялась, но как сбить с ног того, кто уже и так стоит на коленях, тяжело барахтаясь в волнах зыбучего песка? Случившейся катастрофы оказалось довольно, чтобы перестать считать себя уродиной, чтобы все ушло, чтобы наконец-то сделалось безразлично, сколько места ее тело крадет у этого мира. Да, освобождение совсем безрадостное, и она вспоминает бабушку, какой та была отстраненной, перед тем как улететь в неведомые края: оболочка тут, а глаза все дальше и дальше. Может, она, Сандрина, и в самом деле умирает, умирает от неудавшейся любви? Думая об этом, она позволяет себе погрузиться в болезненные видения: у нее будет инсульт, ее муж спустится, найдет ее распростертой на полу, позовет на помощь, но все будет напрасно. Который час? Семь пятьдесят две. Время есть, если инсульт случится прямо сейчас, до того мгновения, как