– А может, мы попросим Руслана Викторовича найти безопасное место? – подала голос Лика, и все повернулись к ней.
– Я против, – тут же ответил Женька. – Я ему все еще не верю.
– Но твой папа ему верит, – заметила Ева.
– Папе я тоже не очень верю, – мрачно сообщил Женька, и в комнате повисла тишина.
– Давайте так, – примирительно произнес Валера, – спрячем пока его у нас в комнате. А завтра подумаем, что сделать.
На это предложение все скрепя сердце согласились, потому что других вариантов все равно не нашлось.
К пятнице аутентичная скатерть-самобранка с реставрации так и не вернулась, и в столовой по-прежнему использовали типовые скатерти-самобранки, закупленные в магазине для общественного питания. Студентов старших курсов не допустили до зачета по левитированию крупных объектов, потому что, по правилам, наряду с предметами волшебник должен был поднимать себя и своего напарника, а это в случае неудачи грозило уже совершенно другими последствиями. И если сначала в РАВ просто шептались о том, что происходит что-то непонятное, то на выходных, когда все школьники и большая часть студентов не разъехались по домам из-за нового запрета, голоса недовольных стали звучать громче.
– Какой смысл учиться волшебству, если даже в РАВ урезают практику? – спросил за завтраком Сыромятников, который неожиданно оказался идейным волшебником, рвущимся к знаниям.
В последнее время Сыромятников стал все чаще садиться поближе к Лике, поэтому они против воли были в курсе и его сомнительного чувства юмора, и его странной любви к волшебству, которая выражалась в том, что ему позарез нужно было научиться визуальным проявлениям волшебства, таким как полеты и внезапные исчезновения.
– В фокусники готовишься, что ли? – как-то уточнил у него Женька, и это едва не вылилось в драку, поэтому теперь, когда Сыромятников рядом с ними начинал говорить что-нибудь о волшебстве, Лика наступала Жарову на ногу, а Валера всячески старался перевести разговор на другую тему.
Только Ева ничего не делала, потому что была слишком погружена в себя. И к волшебству это относилось в последнюю очередь. Дурацкий поцелуй с Женькой усложнил все до невозможности. Они оба делали вид, что ничего не случилось, но при этом постоянно друг на друга пялились, и это все жутко ее смущало.
– Душа моя, – вздохнула Любовь Алексеевна, подходя к их столу и пододвигая Сыромятникову тарелку с кашей, – если бы вам урезали обед, я бы присоединилась к твоей философской дискуссии. А так ешь давай и иди уроки учи.
– Да на кой их учить? Если нам даже левитация теперь не светит. И обеды, кстати, тоже урезали, – хмуро закончил он, ткнув ложкой в кашу.