— А чего ж мы сейчас туда идём?

— Так радио с метеостанции на мысу поймали. — ответил Мироныч. Он, перед тем, как отправиться на полубак, успел перекинуться порой фраз с судовым радистом, и теперь с удовольствием демонстрировал молодым матросам свою осведомлённость. — Что-то там случилось, а что — разобрать не смогли, потому как помехи в эфире какие-то особенно зловредные, пёс их знает.... А потом они и вовсе замолчали и отвечать перестали — вот с нами из Архангельска связались, велели зайти, выяснить, что и как. Может, им помощь требуется?

— Ну, раз помощь — тогда конечно… — согласился Гришка, почуявший, что наклёвывается тема для нового героического письма в родную деревню. — А идти-то далеко?

— Не… — машинист помотал головой. — Сейчас мы аккурат насупротив маяка острова Большой Олений — «на траверзе» это называется, учись, салажня! Отсюда до мыса Чёрный ещё верст шестьдесят винтить. Машина у нас исправная, уголь отменный, шпицбергенский, куда там английскому кардифу! Восемь с половиной узлов на лаге, как одна копеечка — к седьмой склянке будем на месте.

Текущее время на «Таймыре» отсчитывали, как и на всяком военном корабле, ударами колокола, называемыми «склянками». Отсчёт вёлся с ноля часов тридцати минут пополуночи, и каждые полчаса отмечались ударом в небольшой бронзовый колокол, называемый «рындой». Семь склянок, таким образом, соответствовали половине пятого утра.

— Погода бы не испортилась … — матрос с беспокойством посмотрел вдаль. На горизонте действительно копились тёмно-серые дождевые тучи.

— Не… — механик снова покачал головой. — Конец мая, штормов в этих краях почитай, что и не случается. Покачает, разве слегка, ну так это дело обычное. А как придём — укроемся за мысом Чёрный от ветра, там бухта удобная.

— Ну, раз так, тогда ничего! — матрос снова взялся за кисть и принялся размахивать ею туда-сюда с удвоенным рвением. Энтузиазм объяснялся просто: на полубаке, видимости собеседников, возник боцман, а попадаться ему на глаза за праздными разговорами вместо порученного ответственного дела Гришке не хотелось. Мироныч что, ему боцман не начальство, а вот собственный загривок жаль — боцман мог сгоряча и подзатыльником попотчевать. Так что брызги кирпично-красного сурика летели из-под жёсткой щетины кисти во все стороны, и едва не угодили на робу Мироныча. Впрочем, на этой детали гардероба было такое количество машинного масла и угольной пыли, что ей вряд ли могло что-то ещё повредить.

— Ты, салага, кисть целиком в краску-то не макай! — покровительственным тоном посоветовал механик. — Ты прежде ею в борт потычь, чтобы получилась бобышечка. А енту бобышечку уже в сурик и окунай! А ежели всю кисть, то потёки получаются и разбрызгиваешь зазря, сплошной перевод народного добра выходит, а это непорядок. Вот и рожа вся в краске — и так-то ты конопатый, а будешь и вовсе весь рыжий, хоть на бакен задницей втыкай, для заметности!