С Егором я проработал всю первую половину дня. Упражнялись мы на «испытательной площадке», оборудованной в бывших конюшнях. Впечатление, составившееся у меня при вчерашнем осмотре снаружи, подтвердилось целиком — как и мысли насчёт его истинного назначения. Часть обширного помещения была отгорожена крепкой кирпичной стенкой — там, судя по всему, собирались монтировать лабораторное оборудование. На оставшейся площади было устроено нечто вроде загона, отгороженного металлическими решётками; сверху этот загон перекрывала ещё одна решётка, сваренная из толстых стальных прутьев, так что в итоге получалось нечто вроде закрытой арены, способной выдержать любой натиск изнутри. От арены к кирпичной стене вёл решётчатый коридор; оба его конца перегораживали железные двери. Всё, в общем, понятно: в лабораторной части «площадки» будут обрабатывать мертвецов, обращая их в зомби, после чего по решётчатому коридору выгонят на «арену», где продолжат исследования уже в другом режиме. В каком именно — мне оставалось только гадать, однако приготовления велись основательно и всерьёз. Не удивлюсь, если в бетонных будках по углам решётчатой «арены» смонтированы стационарные огнемёты — огонь, как известно, лучшее средство против оживших мертвецов, если, конечно, под рукой нет святой воды, осиновых кольев и серебряных пуль…

Но шутки шутками, а Барченко действительно принимал все мыслимые меры предосторожности, не желая разделить участь бедняги Либенфельса. И пока строители заколачивали последние гвозди и штукатурили последние швы, а лаборанты и техники под руководством Гоппиуса монтировали на «испытательной площадке» доставленное из Москвы научное оборудование, он сутками просиживал во флигеле, в своём рабочем кабинете. Цель, похоже, была одна: отыскать в древней рукописи указания, упущенные в своё время Либенфельсом — что и стало в итоге причиной его гибели. Туда-то я и направился в сопровождении нелюдимого ассистента сразу после обеда.

Из двух незнакомых мне коммунаров, отобранных для работы на «объекте», одного мы лишились, так и не узнав, за какие такие «сверхспособности» он был удостоен подобной чести. Причина самая прозаическая: по дороге на «объект», в автобусе, парня прохватило сквозняком — и с утра его с сильнейшим жаром увезли в райцентр, в больницу. Что касается второго, то его я увидел, как только вошёл в кабинет Барченко. Парень сидел за столом, на котором лежала знакомая мне книга, распахнутая примерно посредине, и он водил над страницами ладонями, держа их сантиметрах в трёх над тёмным от старости пергаментом, но старательно, как мне показалось, избегая даже случайного прикосновения. Глаза его при этом были широко распахнуты и закатились так, что видеть можно было одни только белки. Зрелище довольно-таки отталкивающее — я, разглядев его лицо, невольно отшатнулся, споткнулся о порожек и полетел бы спиной вперёд на пол, не подхвати меня лаборант-сопровождающий.