Михаил, мой личный слуга — пожилой, подтянутый мужчина с военной выправкой и мёртвыми глазами — бесшумно возник в дверях.

— Господин, — произнёс он с едва заметным поклоном, — звонила мисс Никонова. Просила напомнить о вечере. Она также сказала, что подобрала для вас костюм, он будет доставлен к шести.

Я кивнул, не оборачиваясь. В отражении оконного стекла я увидел, как Михаил застыл в ожидании дальнейших указаний. Его присутствие всегда создавало странное ощущение — словно за тобой постоянно наблюдают. Хотя, конечно, так и было. Я не сомневался, что каждое моё слово, каждый шаг аккуратно записывается в невидимый блокнот и докладывается Никонову.

— Что-нибудь ещё, господин? — спросил Михаил после паузы.

— Кристи выходила из комнаты?

— Нет, господин, — ответил он тоном врача, сообщающего о безнадёжном пациенте. — Завтрак остался нетронутым. Обед она тоже не тронула. Я оставил ужин у двери, как обычно.

Я снова кивнул и жестом отпустил его. Когда двери бесшумно закрылись, я подошёл к бару, налил себе виски и сделал глоток, чувствуя, как жидкий огонь скатывается по горлу, согревая внутренности. Если бы кто-то сказал мне три месяца назад, что я буду жить в такой квартире, пить такой виски, носить такие костюмы — я бы рассмеялся ему в лицо. Или врезал бы за издёвку.

А теперь… всё это было моим. И одновременно — чужим. Как взятым напрокат. Как лейкопластырь на гноящейся ране.

Я остановился перед дверью в дальнем конце коридора. За этой дверью была она — Кристи. Единственный человек, который когда-либо верил в меня. Единственный человек, с которым я по-настоящему ощущал себя живым. И теперь она заперлась там, словно в крепости, защищаясь от меня — того, кто поклялся её защищать.

Я поднял руку, собираясь постучать, но замер. О чём нам говорить? Что сказать? Каждый день повторялось одно и то же — я стучал, она молчала или бросала сквозь дверь короткие, колючие фразы. Если я пытался открыть дверь, она включала радио на полную громкость, заглушая любые мои слова.

Но сегодня что-то было иначе. Может, это был снег за окном. Или джаз, играющий в гостиной. Или третий стакан виски в моей руке. Я постучал.

Тишина.

— Кристи, — позвал я. — Слушай… Никонов устраивает вечер. Не хочешь пойти? Там будет вся элита города. Музыка, шампанское, всё такое.

Молчание за дверью длилось так долго, что я уже подумал, она спит. Но потом донёсся её голос — такой тихий, что я едва разобрал слова:

— Чтобы играть роль твоей ручной зверюшки? Спасибо, обойдусь.

Меня словно пнули под дых. Каждый раз, когда я слышал её голос, меня накрывало волной противоречивых эмоций — радостью, что она всё-таки разговаривает со мной, и болью от того, сколько горечи было в этих словах.