И почти сразу начались разбирательства. Через несколько дней в штаб армии, ещё до того, как осада Беркота была снята, ушли рапорта. Их содержание пересказывали друг другу сначала шёпотом, потом уже открыто.

Согласно этим рапортам, афганский полк организованно отошёл на заранее подготовленные позиции, чтобы избежать окружения и полного уничтожения в блокированной крепости. Командование полка и советские советники действовали грамотно и своевременно. Управление пограничным полком афганцев сохранялось на всём пути отхода.

А старший лейтенант Морозов, гад такой, получив прямой приказ старшего офицера, в разы опытнее чем этот молокосос, оставить крепость и уходить, якобы самовольно отказался его выполнять. Ещё и в грубой форме, чуть ли не угрожая оружием. В результате подверг опасности группу советских спецназовцев и остатки афганского гарнизона.

Когда я услышал это впервые, то решил, что кто-то неудачно пошутил. Но шуткой это не было. Именно так всё и было написано.

Вечером мы сидели возле санчасти. Я, Макс и ещё несколько ребят из роты. Кто-то пересказывал очередную версию этих бумаг. Никто не смеялся. Потому что всем было понятно, зачем это написано.

Люди спасали свои должности. Свои звёзды на погонах. Свои карьеры. Если признать правду, то пришлось бы объяснять, почему командир группы спецназа с двумя бойцами и горсткой афганцев восемь суток удерживал крепость, которую целый полк бросил в первый день. Пришлось бы объяснять, кто отдал приказ отходить. Кто потерял управление. Кто бросил гарнизон. Кто первым уехал. Гораздо проще было написать другое. Что всё шло по плану. А один упрямый старлей этот план нарушил.

В отряде на такие вещи смотрели без особого удивления. Для многих офицеров это вообще не стало новостью. Слишком часто подобное происходило. Но злость всё равно была. Особенно у тех, кто видел Беркот своими глазами после деблокирования. Они знали, в каком состоянии нашли гарнизон. И прекрасно понимали, что произошло на самом деле.

Сам Морозов на разговоры почти не реагировал. Услышал. Пожал плечами. Закурил. И сказал только одну фразу:

— Бумага всё стерпит.

Ещё лёжа в санчасти, они с Наумовым и командиром отряда планировали новую операцию для группы в районе Беркота. По тем немногим данным, что нам удалось собрать во время разведки и отражения штурма.

Я смотрел на Морозова и думал, что, наверное, именно поэтому за ним и шли. Не потому, что он громче всех кричал. Не потому, что обещал награды или красивые слова. А потому, что даже после восьми суток ада, с дыркой в бедре и простреленной рукой, он думал не о себе. Он думал, где у духов тропы, где схроны. Откуда они подтягивали боеприпасы. Куда ушли после штурма и что задумали делать дальше.