Да какой пижон? От былой его красоты и лоска не осталось и следа! За недели, что мы не виделись, Эрнест осунулся, под его глазами пролегли чернушные круги, руки тряслись, роскошные волосы были всклокочены, засалены и неопрятны, а одежда пребывала в самом плачевном состоянии. Взгляд мажора отливал безумием: зрачки глаз то сужались, то расширялись, он пару раз за это время даже шмыгнул носом!

— Наркоман, штоле? — мой язык как обычно лез поперед мозга в пекло.

— Давай, поговори у меня! — он захлопнул за собой дверь. — На кухню иди! Ружье положи!

Я ожидал чего угодно, но точно не обдолбанного Эрнеста в этой квартире. Кой хрен он приперся в Минск?

— Давай, садись на табуретку! Я тебя щас к батарее пристегну! — он снова шмыгнул носом и подтянул штаны.

Они спадали. Похудел, бедолага!

— А не боишься, что пока пристегивать будешь, я тебя ушатаю? — уточнил я.

Дерьмо уже случилось, и потому я почти перестал бояться, просчитывая варианты, как мог бы расправиться с Эрнестом. Да, в коленках и в затылке еще ощущался холодок страха, но ему на смену приходила дремучая ярость: норадреналин плескался в крови, порождая кровожадные помыслы. Но мажорчик еще не подозревал, что ему предстоит…

— Шатальщик! То-то ты меня в Анакопии ушатал, а? А рыпнешься — пристрелю! Сам себя пристегивать будешь!- он достал из кармана модной, но грязной и обтрепанной кожаной куртки самые настоящие наручники и кинул их мне. — Давай, пристегивай! А то пристрелю! Через железку руки пропусти! Пристегивай, давай!

«Нежность»- вот как они назывались, эти кандалы. Придумывает же кто-то такие названия? Шокер «Ласка», дубинка «Сюрприз», резиновые пули «Привет». Наручники — «Нежность». Дурдом какой-то.

Эрнест махнул стволом пистолета в сторону батареи. На радиаторах отопления у нас в квартире имелись металлические защитные решетки. Дети же — носятся! Закреплены они были… Да никак они не были закреплены, надеты сверху плотно — да и всё. Но незваному гостю знать это было необязательно. Так что наручники я пристегнул — к решетке. А он и не заметил: наверное, и вправду был обдолбанный.

— Ты ведь жизнь мою испортил, Гера! Понял? Жизнь мою,…ять! Я что, плохо жил? Я ох…енно жил! — он ходил по кухне: два шага в одну сторону, два — в другую. — А как ты появился… Ч-ч-ерт, соседушко, я за последние дни такого дерьма хлебнул, знаешь? И ты щас за всё ответишь, за всё-о!

Он принялся размахивать «марголиным»:

— Я что, зря тебя выслеживал? Не зря… Я тебе ноги прострелю, потом руки прострелю, потом уши поотстреливаю, потом хрен!…ять! Шесть патронов… Не получится. Ладно, хрен не буду… Но деньги ты мне отдашь. Я тебя обчищу! Это будет справедливо!