Он шагнул было прочь, чтобы поздороваться с очередным знакомцем, но услышал, что Стэнли негромко сказал ему в спину:

— Вы плохо пишете.

Дуглас повернулся к молодому человеку:

— А как надо? — спросил он с искренним интересом.

Стэнли вздрогнул. Похоже, он не такой реакции ожидал. Тем не менее, он ответил:

— Вы устарели. Вы какие-то эссе пишете, о проблемах, которые мало кого интересуют. А читателю нужна яркая картинка. Действия, энергия, запах крови!..

— Я понимаю, — покивал Дуглас. — Вы хотите щекотать нервы горожанам с Восточного побережья, которые пороху не нюхали.

— Самые крупные газеты газеты выходят на востоке, — с вызовом сказал Стэнли. — В одном городе Нью-Йорке сейчас столько же людей, сколько во всем штате Миссури.

— О, вот вы куда нацелились, — улыбнулся Дуглас. — Надеюсь, вам хватит энергии пробиться в штат крупной нью-йоркской газеты. Ну что же, желаю вам удачи.

Он пошел дальше по холлу.

— Побеседовали с восходящей звездочкой молодой миссурийской журналистики? — спросил его знакомый редактор.

— Что, в самом деле звезда? — усомнился Дуглас.

— Ну, держит себя именно так, — пожал плечами редактор. — А вообще, лживый ублюдок. Далеко пойдет.

* * *

В послевоенном Сент-Луисе начинали профессиональную карьеру два человека, которые задали тон американской журналистике конца девятнадцатого века и немало посодействовали ее имиджу в мире: напор, энергия, яркость!

Стремительно в журналистику ворвалась звезда мирового уровня — Генри М. Стэнли. Впрочем, от рождения он не был ни Генри, ни Стэнли, а что буква М означает Мортон, он определился лишь 1872 году, когда попал в зенит славы.

В 1866 году ему было двадцать пять лет, и большая часть его биографии до этого времени не то чтобы покрыта мраком — но изрядно затуманена в тех местах, где она не подтверждена документами, так как Стэнли был склонен к мифотворчеству о себе и об обстоятельствах, которые его окружали. Он стыдился своего происхождения и утверждал, что родился на Среднем Западе — хотя на самом деле был незаконнорожденным сыном служанки из Уэльса и в США попал только в восемнадцатилетнем возрасте. Вскоре после приезда он выдумал себе приемного отца — известного в Новом Орлеане торговца хлопком Генри Хоупа Стэнли, вероятно, полагая, что такое родство поможет ему сделать карьеру в торговле, однако когда два года спустя началась война, он был всего лишь приказчиком в каком-то арканзасском захолустье. Далее он ухитрился повоевать и за серых, и за синих, и на земле и на море, после войны, скорее всего, дезертировал и решил податься на репортерские хлеба. Тут он тоже был склонен к передергиванию фактов: писал например, о стычках с индейцами в то время как по отчетам офицеров в том районе все было спокойно, нагнетал драматизм и всячески пытался пролезть в крупные восточные газеты. В следующем, 1867 году его усилия увенчаются успехом, а еще несколько лет спустя где-то в африканской глуши прозвучит крылатая фраза: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»… впрочем, есть сомнения, что она в самом деле прозвучала. Доктор Ливингстон в своих дневниках ее не подтверждает.