— Ты человечный лидер. А что у тебя за ящер? Взял питомцем варана и прокачал? — в глазах женщины блеснул интерес и тотчас погас.

— Это инопланетянин, — честно ответил я. — Метку «Отступник» я получил, когда отказался его убивать. А убивать не стал, потому что он может помочь в борьбе против жнецов.

— Жнецов? — не сразу поняла она. — А, поняла. Мы их назвали сборщиками.

— Еще вопрос, — сказал я, — видели ли вы еще у кого-то такую базу, как у нас?

Она мотнула головой.

— Ни у кого. Обычно это бетонные бункеры или здания с отпугивателями. Денис, вижу, ты адекватный человек, потому прошу для себя и остатков нашей группы смерти. Забирайте уровни своим контролером, и дайте нам уйти.

— Руфина, мне не хотелось бы тебя убивать.

— Я потеряла лидера, в которого верила, и свою землю, за которую много лет проливала кровь. Моя восемнадцатилетняя дочь обратилась у меня на глазах… Я устала и больше не вижу смысла в этом бессмысленном истреблении друг друга.

— Спасибо, Руфина, — сказал я, поднимаясь.

Она молча подняла перед собой руки в наручниках, но я мотнул головой.

— Извини, не сейчас.

Я уже стоял у двери, когда решение созрело само.

— Подожди. Сколько людей осталось на планете? У Фридмана были данные?

Руфина кивнула, не поднимая глаз.

— Системный счетчик популяции. Одна и девяносто девять сотых процента от дожатвенного населения. Йорам озвучил на совещании координационного центра за неделю до нашей миссии.

Я прикинул в уме: одна и девяносто девять сотых от восьми миллиардов — около ста шестидесяти миллионов. Вроде бы много, но это вся планета, включая грудных детей, стариков и нулевок, которые не в состоянии убить даже самого тощего бездушного.

— А чистильщики? Сколько прошли в Третью волну?

— Каждый час появляются новые, — она помолчала. — Но всего около сотни на всю планету. Это последние данные, которые знаю.

Сотня или меньше. Я попытался осмыслить это число. Из ста шестидесяти миллионов выживших меньше сотни человек взяли 50-й уровень. Ноль целых, ноль… нет, даже считать не буду, настолько мизерный процент.

— Что с Европой? — спросил я, вспомнив черные пятна на карте.

— Мертвые зоны. Ядерные станции остались без персонала — операторы обратились или сбежали. Франция, Бельгия… там больше полусотни реакторов. Резервные генераторы охлаждения работали неделю, потом все. Фонит так, что даже бездушные дохнут. Германия чуть лучше, но ненамного.

— Япония?

— Черная, полностью. Ядерная катастрофа.

Мне хватало ума не спрашивать про Россию при израильтянке, но Руфина, будто прочитав мысли, сказала:

— Москва держится. Три или четыре клана, но координации, как у нас, нет — каждый за себя. Урал тоже. Дальний Восток — неизвестно, связи нет. Из русских чистильщиков в Третью волну прошли, кажется, четверо.