Визирь поклонился и пошёл прочь, ощущая на своей шее незримую тяжесть, а в голове — вихрь обречённых мыслей.
Глава 20
Петербург.
10–11 октября 1726 года.
Из дубовых, ладно сбитых дверей обширного зала, где царил полумрак, рассеиваемый лишь сотнями мерцающих свечей и бликами от начищенного серебра, чего явно не хватало для освещения, прозвучал мой голос. Он раскатисто, словно гром, заполнил каждое пространство, каждый уголок, не давая ни единому шороху остаться незамеченным. Акустика тут была великолепная.
— … и Посему остаётся и на то воля наша неизменная, что Пётр Алексеевич, внук мой остается наследником, — провозглашал я, ощущая, как слова сами срываются с губ, полные силы и властности.
Я самолично держал в руках свиток, исписанный каллиграфическим почерком, явно не моим, конечно. Но я не рассматривал буквы. Взгляд мой был прикован к лицу юного цесаревича, каждое слово я помнил наизусть. Эта проклятая и благословенная способность — запоминать практически всё, что когда-либо было увидено или услышано — перенеслась со мной в это жестокое, но по-своему величественное время. Хотя, кто знает, быть может, Пётр Алексеевич, чье тело я занимал, обладал не меньшими, хоть и иными, дарами.
На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Затем, словно по команде, раздался громогласный, с лёгким, но отчётливым иностранным акцентом возглас военного министра, генерала-фельдмаршала Петра Петровича Ласси:
— Виват император российский Пётр Алексеевич!
Его слова эхом прокатились по залу, подхваченные более робкими голосами придворных. В этот момент я остро ощутил чужеродность, которая окутывала моё правление, да и меня самого, не говоря уже о Петре Алексеевиче, чьё будущее казалось ещё более неясным. Немецкий акцент — он висел в воздухе, смешиваясь с запахом воска и дымом курений. Вся эта история с модернизацией Россией, пропитана немецким акцентом.
Но мне хотелось верить, что это не Европа навязала нам свои порядки, не мы стали её слугами. Нет. Мы стояли на пороге того, чтобы поставить Европу на колени перед нами. Или, по крайней мере, достичь равноправия, где никто никому не служил бы, а мы бы жили соседями, достойными уважения и страха.
Это как в любом коллективе, когда приходит новенький. Нужно поставить себя сразу, отбить все нападки, заставить себя уважать. И уже потом, сколько еще предстоит в этом коллективе быть, такое отношение и останется.
Теперь Россия в этом коллективе, где если не все, то многие стремятся сломать русский дух и поставить Россию себе во услужение. Хрен им! И скоро придется доказывать пацанам, что задирать меня вредно для здоровья.